Опыты понимания, 1930–1954. Становление, изгнание и тоталитаризм - Ханна Арендт

разделились на сторонников бесстыдного экспансионизма за счет других малых народов и сторонников федераций. Полное отсутствие лозунга «федерации» в еврейских газетах есть следствие не только географического положения Палестины, где, по-видимому, возможна только федерация с арабами, но также и теми специфическими обстоятельствами, которые сделали евреев едва ли не единственным малым европейским народом, не получившим по версальскому договору ни собственного государства, ни совместной ответственности в одном из многонациональных государств. Вполне логично, что сегодня они, с лозунгом Еврейского содружества, которое, согласно Вайцману, означает «их собственное государство», требуют некоторой степени независимости и суверенитета, чью неосуществимость и опасности другие малые народы уже имели возможность испытать.

Евреи Америки сегодня еще больше, чем другие иммигрантские группы, чувствуют себя форпостом, оставленным на случай чрезвычайного положения нации. Это укрепило их связи с Палестиной так же, как это укрепило связи всех иммигрантских групп с их родными странами, и добавило сильное чувство ответственности за будущее народа в целом. Старое ощущение жизни в «земле обетованной», которое раньше так сильно доминировало среди американских евреев, уступило более трезвому чувству нераздельности судеб евреев во всем мире. Как бы парадоксально это ни прозвучало, эти новые тенденции ведут к ликвидации особого положения американского еврейства как единственной иммигрантской группы без родной страны, и могут вовлечь его в процесс подлинной американизации. Однако конечный успех такого развития будет в намного меньшей степени зависеть от евреев, чем от позиции других иммигрантских групп.

Есть основания полагать, что эти группы, с уничтожением фашизма в их родных странах, откажутся от странных и опасных тенденций, проявлявшихся в их публичных высказываниях в течение некоторого времени. С установлением мира и свободы в Европе они могут снова обрести душевное спокойствие. С ликвидацией антисемитизма, упадок которого уже заметен на европейской сцене, они смогут научиться смотреть на евреев не только как на сограждан, но и товарищей по очень сходной судьбе. Конечно, ни одна из этих групп не исчезнет и не потеряет интереса к политике родной страны так легко и быстро, как в это верили сторонники концепции «плавильного котла». В течение некоторого времени они будут представлять для политиков этой страны как наиболее опасный источник проблем, так и наиболее ценный ресурс для достижения окончательного успеха. Ибо в плане внешней политики их присутствие означает возможность естественных связей с практически всеми странами мира и, следовательно, такой шанс для мировой политики без империалистической окраски, которого никогда не будет ни у одной другой страны с гомогенным населением.

Подходы к «германской проблеме»[126]

1

«Германская проблема» в том виде, в каком о ней говорят сегодня, восстала из прошлого, и если сейчас ее преподносят просто как проблему германской агрессии, то это из-за хрупких надежд на реставрацию статус-кво в Европе. Чтобы достичь этого перед лицом гражданской войны, охватившей континент, казалось необходимым сначала «вернуть» понимание войны к тому смыслу, который вкладывался в это слово в XIX в., – то есть конфликта, в котором страны, а не движения, народы, а не правительства терпят поражения и одерживают победы.

Поэтому литература по «германской проблеме» читается по большей части как переработанное издание пропаганды военного времени, которая всего лишь украшала официальную точку зрения надлежащей исторической эрудицией и на самом деле была не хуже и не лучше своего германского аналога. После прекращения боевых действий труды джентльменов-эрудитов с обеих сторон были благополучно преданы забвению. Единственная интересная сторона этой литературы – та готовность, с которой всемирно известные ученые и писатели предлагали свои услуги, – не для того, чтобы спасти свои страны, рискуя собственными жизнями, а для того, чтобы служить своим правительствам с полным пренебрежением к истине. Единственная разница между пропагандистами двух мировых войн заключается в том, что сейчас многие из прежних глашатаев германского шовинизма предоставили свои услуги союзным державам в качестве «экспертов» по Германии, нисколько не утратив при этом своего рвения и угодничества.

Эти эксперты по «германской проблеме», однако, являются единственным наследием прошлой войны. Но в то время, как их приспособляемость, их готовность к услужению, их страх перед интеллектуальной и моральной ответственностью остаются постоянными, их политическая роль изменилась. Во время Первой мировой войны, войны, которая не была идеологической по своему характеру, стратегии политической войны еще не были открыты, ее пропагандисты занимались немногим более чем укреплением боевого духа, пробуждая или выражая национальное чувство народа. Возможно, они потерпели неудачу даже в этом, если судить по вполне общему пренебрежению, с которым к ним относились воюющие стороны; но, помимо этого, они явно были совершенно малозначительны. У них не было никакого права голоса в политическом процессе, и они не были выразителями политического курса соответствующих правительств.

Сегодня, однако, пропаганда как таковая больше не эффективна, особенно если она формулируется в националистической и военной, а не идеологической или политической терминологии. К примеру, бросается в глаза отсутствие ненависти. Поэтому единственный пропагандистский результат возрождения «германской проблемы» негативный: многие, научившиеся пренебрегать рассказами о зверствах в ходе войны, просто отказываются верить в то, что на сей раз является ужасной реальностью, потому что это преподносится в старой форме государственной пропаганды. Разговоры о «вечной Германии» и ее вечных преступлениях служат только тому, чтобы прикрыть нацистскую Германию и ее нынешние преступления занавесом скептицизма. Взять хотя бы один пример: когда в 1939 г. французское правительство вынуло из запасников лозунги Первой мировой войны и жупел германского «национального характера», единственным видимым эффектом стало неверие в ужасы нацистов. Так было и по всей Европе.

Но хотя пропаганда и утратила в значительной степени свою способность вдохновлять, она приобрела новую политическую функцию. Она стала формой политической войны и используется для подготовки общественного мнения к некоторым политическим шагам. Поэтому когда «германская проблема» описывается при помощи идеи, что источником международного конфликта являются злодеяния Германии (или Японии), это ведет к сокрытию реальных политических проблем. Посредством отождествления фашизма с национальным характером и историей Германии людям внушают ложную веру в то, что разгром Германии равнозначен искоренению фашизма. Так становится возможным закрыть глаза на европейский кризис, который ни в коей мере не преодолен и который сделал возможным завоевание континента Германией (при помощи коллаборационистов и пятых колонн). Поэтому все попытки отождествить Гитлера с историей Германии могут только безосновательно придавать Гитлеру национальную респектабельность и освященность национальной традицией.

Сравниваем ли мы Гитлера с Наполеоном, как это подчас делала английская пропаганда, или же с Бисмарком, в любом случае мы оправдываем Гитлера и позволяем себе вольности с историческими репутациями Наполеона или Бисмарка. Наполеон, при всем что можно сказать о нем, по-прежнему живет в памяти Европы как вождь армий, движимых представлениями,