«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

мне писать совершенно нечего. Сижу в Коктебеле – здесь прекрасная жаркая погода, небо безоблачно, морская вода теплая, совершенно летняя, фруктов много. Я абсолютно ничего не делаю, не работаю, не читаю даже, до того разленился. Валяюсь на пляже, купаюсь, хожу на прогулки в горы. Физически чувствую себя очень хорошо. Нужно сознаться, начало надоедать безделие, собираюсь в Москву. Думаю, что 2-го числа выеду отсюда. Целую тебя, Вася.

Привет тете, Ольге Семеновне.

113

27 ноября 1935, [Москва]

Дорогой батькос, получил сегодня твое письмо. Должен сознаться, что первое письмо твое тоже получил, но не ответил на него, как и на мамино письмо, потому что был чрезвычайно занят. Дело в том, что рассказ, который я обещал для первого, юбилейного номера «Знамени»[275] у меня неожиданно распух до размеров 3-х печатных листов, и я пропустил все сроки его сдачи.

Последние дни я сидел над его правкой, доделкой, переделкой, сокращением, выправлением и пр. и пр. буквально с утра до поздней ночи, оброс бородой, не выходил пять дней на улицу, вообще обрел образ великомученика и сумасшедшего. Только позавчера отдал его в редакцию, а сегодня получил ответ – рассказ всем очень понравился, меня поздравляли, благодарили и, как полагается, говорили много лишнего в смысле перехваливания – в этом отношении писатели похожи на девиц, которые нравятся кавалерам. Кавалеры хвалят их глаза, ручки, вообще всю их красоту, у девиц начинает кружиться голова, они делают всякие ужасные глупости и безумства, в которых потом каются всю жизнь, а коварные кавалеры уж кружат голову новой, очередной жертве.

Теперь относительно твоего приглашения приехать. Не знаю, прав ли я, но я сейчас колеблюсь, стоит ли это делать.

Началась зима, нужно трудиться, и я боюсь, что такая поездка меня выбьет из колеи не на месяц, а на три. У меня в этом отношении есть печальный опыт прошлой зимы, когда я начал работать на заводе и за всю зиму не наработал ни одной строчки, а результаты моего пребывания на заводе были пшиковыми.

А мне еще хочется писать теперь.

Не думай, что это из-за семейных дел, наоборот. Ольга Михайловна[276] меня уговаривает ехать, да и ты сам знаешь, что я предполагал поехать – в основном, чтобы дать всем вопросам устояться и выясниться, а самому себе дать отдохнуть от них.

Теперь о семейных делах. Стало как будто легче немного. Борис Андреевич остался на арбатской квартире, вошел в норму (относительно, конечно), работает много, я с ним виделся два раза, много по-дружески мы говорили обо всем[277]. Живем мы с Ольгой Михайловной очень хорошо, дружно, и, не знаю, может быть, это к худшему, но я все больше рад нашей совместной жизни.

Приезжала Ольга Семеновна – она тебе, вероятно, писала, что тебя прописали у Щеглова[278] на постоянное жительство и что этим самым вопрос о твоем московском паспорте решен в положительном смысле.

Получил вчера открытку от Доминики – пишет, что есть комната для тебя, просит передать об этом Ольге Семен〈овне〉. Я сегодня эту открытку передал Ольге Михайловне, и она повезла ее на Солянку.

В общем, жизнь идет неплохо – чем больше я работаю, тем лучше для меня. Очень прошу написать мне подробно о себе и работе – простить мою подлую измену и не ругать меня.

Дорогой мой, не затягивай своего пребывания на Волге, возвращайся скорей.

Крепко целую и желаю успеха, твой Вася.

Привет Гале.

Кланяется тебе Ольга Мих〈айловна〉.

27. XI.35 г.

114

14 апреля 1936, [Москва]

Дорогой батькос, ждали тебя вчера до 10 часов, где ты? Что ты? Как ты? Позвони по телефону Г (Арбат) 1-03-27 завтра часов до 12 дня.

Целую, Вася.

Я устроился вроде ничего, но неприятно одолжаться.

Письмо адресовано тебе – я его вскрыл по ошибке, прости меня, грешного.

14. IV.36 г.

115

[Июль 1936, Москва]

Дорогой батькос, получил твое письмо. Рад, что устроился хорошо и что доволен своим «жмеринским житьем». Спешу тебе сообщить следующее: по твоему объявлению приезжал комиссионер и предлагал, во-первых, 2 комнаты (одну на Таганке – 150 р., вторую на Сретенке – 200). Во-вторых, он предложил следующую комбинацию – в центре города (Лучников переулок) есть нежилая каменная пристройка, ее можно превратить в квартирку из 2-х маленьких комнат, что, по его словам, обойдется в 3000 рублей. За устройство всех этих дел – заявления и пр. – он для себя просит 500 р. Таким образом, примерно за 4000 можно иметь собственную квартиру (около 25 метров полезной площади).

Как ты относишься к такому предложению? Я, конечно, без тебя решать не мог, но он говорит, что дело терпит. Можно подождать до твоего приезда. 1 августа он будет мне звонить – ты мне к этому сроку ответь обязательно, как относишься к такому предложению и когда (точно) предполагаешь приехать в Москву. Думаю, что особенно торопиться не следует, но поторапливаться не мешает.

У меня пока ничего хорошего нет – сценарии, сценарии, сценарии…[279] Смертельно хочется с ними развязаться и приняться за настоящее дело.

Итак, жду письма твоего.

Целую тебя, Вася.

Привет Ольге Семеновне и всем родичам.

Ольга кланяется тебе.

116

8 сентября 1936, [Москва]

Батькос, где тебя найти? Позвони мне Г1-03-27. Днем я дома – работаю. Живем пока у сестры Ольги – разрешил всемилостивый управдом[280].

Позвони!

Вася.

8 сент. 36 г.

117

12 ноября 1936, [Москва]

Дорогой батькос, как доехал, благополучен ли, здоров ли?

Как идут дела, какой погодой встретила тебя Средняя Азия?

У меня как будто все по-старому – продолжаю работать, дело движется к концу, дописываю предпоследнюю главу первой части романа, но будет ли конец венцом делу, не знаю.

На квартирном фронте без перемен – переезд в новый дом снова откладывается из-за того, что строительство не получило денег из банка. Состоится этот самый переезд в декабре, а вероятней всего, в январе. Ну ясно, в связи с этим откладываются и все прочие переезды (в освобождающиеся квартиры). Все это стоит больших нервов[281].

Сегодня в «Правде» напечатана статья о моей книжке[282]. Нельзя сказать, чтобы ругательная, но и не очень похвальная. Конечно, важен самый факт напечатания в «Правде», это случается не со многими писателями. Лично я этой статьей вполне удовлетворен.

Мама писала, что Витя настрочил письмо дяде Давиду по поводу моего рассказа «Четыре дня», дядя очень огорчился[283]. Меня это все расстроило – послал ему письмо и книжку. Пусть судит сам. Но Витька-то каков – верен себе, выродок.

Ну, дорогой