Выбор решения - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

— Кто за протест? — спросил Подопригора и посмотрел на правую сторону стола, где сидели пять членов президиума (отсутствовала Нина Николаевна Мацак — она была в командировке).　

В мерцающем свете полировки стола я увидел, как протянулись руки — их было четыре.　

— Вы — против? — спросил Подопригора, обращаясь ко мне.　

— Да. И остаюсь при особом мнении.　

— И вы тоже — против? — удивленно глянул Подопригора на своего первого заместителя Худякова, который сидел справа от него за столом.　

— По такому простому делу и вдруг разные мнения…　

— Не такое оно уж и простое, — буркнул Худяков.　

Подопригора резко сдернул очки и невидяще уставился мимо докладчика, которая стояла напротив него у противоположного конца стола. На его высоком покатом лбу в свете огней люминесцентных ламп блестели капельки пота. «Ради чего Сергей Андреевич приложил столько сил и упорства, чтобы добиться удовлетворения, на мой взгляд, незаконного протеста?» — озадаченно думал я.　

— По большинству голосов протест удовлетворен, — наконец нарушил паузу Подопригора, и на его лице не было заметно, что он доволен одержанной победой.　

Это означало, что отменено решение народного суда, которым был анулирован ордер и Мастаков со своей семьей подлежал выселению из квартиры, а также отменено определение судебной коллегии по гражданским делам, утвердившее это решение. Зато первоначальное решение, которым было отказано в иске горжилуправления о выселении Мастакова, оставлено в силе.　

В течение каких-то двадцати минут мы решили важный вопрос и сказали: живи Мастаков с семьей (у него была одна дочь) в трехкомнатной квартире и больше не волнуйся — высший судебный орган области подтвердил твое право. И если бы оно было бесспорным, от такого решения ничего, кроме удовлетворения, нельзя испытать.　

После заседания в коридоре меня задержал Якимов и сказал:　

— Не надо с открытым забралом… Шеф этого не любит.　

— Но почему он так настаивал?　

— На это были причины.　

Я не спросил какие. Со своей стороны Якимов не считал нужным посвящать меня в них. Я не был слишком любопытен. За годы судейства приучил себя как можно меньше обращать внимания на посторонние влияния. Для меня было главным и решающим в любом деле— истина. И я, чтобы убедиться в своей правоте, изложил письменно особое мнение и отослал его в Верховный Суд. Пусть высший судебный орган республики скажет свое веское слово.　

Через несколько дней в конце рабочего дня меня вызвал Подопригора. Я догадывался, о чем пойдет речь — о моем особом мнении по делу Мастакова. Председатель начал издалека.　

— Мы должны работать в контакте, согласованно, а не как лебедь, рак и щука, тянуть в разные стороны…　

Я молчал. Пусть Подопригора выскажется до конца и внесет ясность в то, что он хочет. Он говорил минут пять — все о том же, о контакте и согласованности, потом спросил:　

— Ты понял, что от тебя требуется?　

— Не совсем.　

— Раньше ты понимал меня лучше.　

— Я хорошо помню первый разговор с вами, когда только что начал работать народным судьей. Вы тогда придали мне уверенность и спокойствие.　

— А сейчас, стало быть, этого нет? Ты стал слишком грамотный? Председатель для тебя уже не авторитет? Он тянет руку «за», ты — «против».　

— Я высказал всего лишь собственное мнение, и это дозволено законом.　

— Никто не лишает тебя права иметь собственное мнение. Но случай с Мастаковым — особый. И если желаешь, то я могу рассказать тебе о том, что меня побудило принести протест в порядке надзора.　

— Как хотите…　

— При этом прошу тебя, чтобы все осталось между нами.　

— Конечно, Сергей Андреевич.　

— Моя жена уже много лет находится в хороших отношениях с врачом, который, можно сказать, спас ей жизнь. Его фамилия, я полагаю, тебе ни к чему… Так вот этот врач делал операцию жене Мастакова, и оказалось, что у нее злокачественная опухоль. Но об этом она не знает, и все держится в тайне. Врач просил мою жену помочь семье Мастакова, жена обратилась ко мне. И я, изучив дело, решил, что не будет большой беды, если эта семья останется жить в квартире. Теперь ты знаешь всю подноготную, Михаил Тарасович.　

— Почему же в деле нет никакой врачебной справки?　

— Нельзя было ее требовать. Если указать в справке настоящий диагноз, то о нем узнают многие, и это дойдет до больной.　

— Тут вы, пожалуй, правы.　

— Разве только в этом прав?　

— К сожалению, мое мнение по делу Мастакова не изменилось. Жилищный закон в данном случае не на стороне ответчика.　

— Будь ты на моем месте, как бы ты поступил?　

— Я на ваше место, Сергей Андреевич, не претендую. Но хочу сказать, что посторонние влияния, какими бы доводами они ни обставлялись, не на пользу, а чаще всего во вред истине, которой мы, судьи, служим…　

— Получается очень странно: ты меня поучаешь вместо того, чтобы понять, — сказал Подопригора, не скрывая своего раздражения.　

Я встал со стула, собираясь уходить. Оставаться здесь дольше не имело смысла: наши точки зрения не совпадали, и никакого компромисса не могло быть.　

— Вот что, — остановил меня жестом руки Подопригора. — Если по-честному, это дело и мне не совсем по душе. Однако поступить иначе было нельзя. И я прошу тебя, Михаил Тарасович, не забывать, что в таких вот щекотливых случаях своего председателя надо поддерживать… Тут есть и мой промах, что я до заседания президиума не предупредил тебя об этом деле… Но я полагал, что ты парень сообразительный и поймешь, что к чему…　

— Мне можно идти?　

— Конечно. И надеюсь, что в дальнейшем подобных эксцессов не будет…　

Я быстро вышел из кабинета, ничего не сказав. Не в моих правилах давать обещания, которые я не в состоянии выполнить.

Свежая струя

Ночью прошел обильный мокрый снег, а утром с крыш капала вода, на тротуарах стояли лужи, а с неба по-осеннему нудно моросил дождь, хотя на календаре был конец марта. У киоска я стал под козырек, чтобы купить свежие газеты. Киоскерша, знавшая меня, сказала с усмешкой:　

— В «Углеградском рабочем» интересная статья, в ней вспоминают и ваше начальство…　

Я купил газету и тут же, не отходя от киоска, развернул ее. На четвертой странице крупным шрифтом было набрано: «Неуязвимый ловкач», — и дальше шли три длинные полосы. В глаза мне бросилась знакомая фамилия — Мастаков. «Неужели это о том самом завбазой, дело о выселении которого рассматривалось на президиуме?» Так и есть — о нем. Несколько капель упали с козырька киоска, и на газете расползлись темные пятна. И я невольно подумал о