Выбор решения - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

суде она жаловалась: «Сакович своими издевательствами и побоями доведет меня до инфаркта». Соседи подтвердили, что часто слышали шум в квартире Понаморенко, а 15 февраля видели, как она с окровавленным лицом выскочила на лестничную площадку с криком: «Помогите!» Следом за ней выбежала Надежда, но, увидев соседей, вернулась обратно в комнату.　

Суд признал виновной Сакович, и кассационная инстанция приговор оставила без изменения. Я не сомневался в законности и обоснованности приговора. Однако и. о. прокурора области усомнился и принес протест, в котором утверждал, что суд неполно исследовал взаимоотношения между невесткой и свекровью, не проверил заявление Сакович, что не она, а, наоборот, Понаморенко создает невозможные условия для совместного проживания. Телесные повреждения у свекрови Сакович объясняла тем, что Понаморенко во время ссоры случайно ударилась о дверной косяк. Эту версию также предлагалось проверить.　

Почему появился этот протест? Сакович работала почтальоном, женщина она была бойкая и настырная. Ее жалобы шли в различные учреждения сплошным потоком. Чтобы как-то прекратить этот поток, прокурор, очевидно, и решил принести протест. В конце концов всякое событие — большое или малое — может быть перепроверено.　

Особых возражений против протеста у докладчика не было, хотя он и заявил, что повторное судебное разбирательство вряд ли выявит что-либо новое.　

Я видел Понаморенко — седую, близорукую старуху с трясущимися руками. Еще один судебный процесс для нее — смерти подобен. К тому же во имя чего защищать неправую сторону? Ведь бесспорно, что Сакович пытается выжить старуху из ее же квартиры. И, отменяя приговор, мы вольно или невольно будем способствовать этому.　

Я принимал участие в кассинстанции и поэтому не мог голосовать. Но изложить свою точку зрения мне разрешалось.　

— Это дело частного обвинения заслуживает того, чтобы отнестись к нему с особым вниманием. В течение полутора лет Сакович терроризирует больную женщину. Суд встал на ее защиту и правильно наказал дебоширку. Но нам предлагают. — Я посмотрел на прокурора Чернюкова, который сидел с противоположной стороны стола и внимательно меня слушал, — еще раз проверить: не допущена ли ошибка? На мой взгляд, этого делать не нужно. Суд в приговоре сослался на доказательства, подтверждающие виновность Сакович, и в протесте не приводится убедительных доводов, которые бы опровергали эти доказательства. Я прошу президиум протест отклонить!　

— Отстаиваете свое определение, — бросил реплику Чернюков. У него была такая манера поддеть выступающего и тем самым ослабить эффект от выступления.　

— Совершенно верно: отстаиваю. Это относится к качеству моей работы.　

— Она и на фронте была медсестрой? — спросил Подопригора, имея в виду Понаморенко.　

— Об этом есть документы в деле, — ответил я, опережая докладчика.　

— Собственно, по какому праву Сакович живет в квартире свекрови? — спросила Варченко, член президиума, ни к кому конкретно не обращаясь.　

— Право у нее есть: она вселилась в квартиру как супруга. И расторжение брака тут ничего не меняет, — разъяснил Подопригора.　

— Оно, конечно, по закону так, — согласилась Варченко. — Но с моральной стороны тут не все ладно.　

Ей никто возражать не стал. Пономаренко, по сути, жила с чужой женщиной, которая причинила немало огорчений ей и сыну. У сына представилась возможность уйти, у Понаморенко такой возможности не было. И суд, на мой взгляд, поступил мудро, избрав Сакович условное наказание. Стоит ей еще раз поднять руку на бывшую свекровь, как незамедлительно последует строгое наказание — и за старое, и за новое преступление. Разве это не ясно членам президиума?　

Оказывается, вполне ясно: единогласно протест был отклонен.　

Спустя полчаса рассматривалось гражданское дело о признании ордера недействительным и о выселении. Иск предъявило горжилуправление, ссылаясь на то, что квартира Мастакову была предоставлена незаконно: его семья обеспечена жильем (у жены есть дом).　

— Какое ваше мнение? — спросил Подопригора, обращаясь к докладчику, члену суда Каравайной, высокой моложавой блондинке.　

— Смотря как подойти к этому вопросу, — уклончиво ответила Каравайная. — Дом жене Мастакова достался по наследству, и на него претендуют две сестры. Кроме того, не установлено, что Мастаков действовал недобросовестно, его просьба о предоставлении квартиры была поддержана руководством и местным комитетом орса, и вселился он в квартиру согласно ордеру…　

— По-моему, вопрос ясен, — прервал Подопригора. — Кто за протест?　

— Мне многое неясно, — возразил я.　

— Что именно? — насторожился Подопригора, недовольно уставившись на меня темными стеклами очков.　

— Как поступили Мастаковы со своим домом?　

— Они продали его, — ответила Каравайная, глянув с беспокойством на председателя.　

— Как же они могли продать дом, если на него претендуют две сестры?　

Каравайная ничего не ответила, и легкий румянец выступил у нее на щеках. Похоже было, что она волнуется, но из-за чего?　

— Вообще-то странная история, — вмешался Якимов. Он сидел недалеко от председателя. Все это смахивает на аферу…　

— Выбирайте выражения, Ефим Павлович, — рассердился Подопригора. — Здесь нет ничего такого, что свидетельствовало бы о какой-то сделке. Квартира Мастаковым получена в законном порядке.　

— Не совсем, — заметил Чернюков. — Мастаков в очереди не стоял…　

— Но есть исключения, — бросил реплику Сазонский, заместитель председателя по гражданским делам. Он был сухощав, лыс и всегда серьезен, даже когда пытался шутить.　

— Только одно, — усмехнулся прокурор, — занимаемая должность.　

— Кстати, кем он работает? — спросил я докладчика.　

— Заведующим базы, — ответила Каравайная. В ее обязанности, как и всякого докладчика, входило отвечать на вопросы членов президиума.　

— По-моему, есть такой порядок: прежде чем выделить квартиру, должны проверить степень нуждаемости, — сказал я. — Как было в данном случае?　

— Проверка не производилась.　

— Но в этом я не усматриваю вины Мастакова, — заметил Подопригора. — И кроме того, прошу учесть, что лично я не знаком с ним и вовсе не учитывал его служебное положение. На базе, где он работает, никогда не был…　

— При выделении квартиры допущен ряд грубых нарушений действующих правил, — сказал я, — и президиум не может пройти мимо этого…　

Над широким и длинным столом повисла тишина. Ни у кого не было желания высказаться. Подопригора молча протирал очки носовым платком. Глаза его были усталыми и какими-то тусклыми. «Наверное, он снимет протест», — подумал я. Но ошибся. Подопригора водрузил очки на переносицу и властным голосом, который не претерпел изменений, несмотря на возраст председателя, заговорил:　

— Прежде, чем подписать этот протест, я все тщательно взвесил и считаю, что выселять семью Мастакова прямо на улицу, а вопрос стоит именно так, мы не можем… Поэтому прошу членов президиума подойти с чувством должной ответственности к разрешению этого дела. И нечего, Михаил Тарасович, представлять все в черном свете. — Он секунду помолчал и спросил: — Какое мнение у товарища прокурора?　

Чернюков поднял голову, зачем-то провел рукой по русым густым волосам и, обращаясь к докладчику, как-то нехотя сказал:　

— Можете записать, что я