Товарищ политрук - Евгений Колдаев

— Дивизия. — Глаза Васьки полезли на лоб.

Видимо краткую речь комиссара Потапчика он пропустил мимо ушей. Или фраза о десятках танков и машин не была в его голове равна пониманию — немецкая дивизия. Ох, святая простота,Василий.

— Мы идем туда, посмотреть и послушать. Тихо. Предельно тихо, товарищи. Чтобы сообщить, мы должны выжить. Так что не рискуем понапрасну.

Они закивали. Все всё поняли, геройствовать будут только по делу. Хотелось в это верить.

Я вновь услышал какой-то крик. Вроде бы женщина. В сердце что-то екнуло. Если там мирное население и немцы. Зараза. А чего ждать от этих вояк? Кто не успел уйти за реку, тому сейчас не сладко. Грабеж припасов, это лучшее, что могло случиться. А худшее — насилие, поиск партизан, карательные операции, расстрелы. Обыкновенный фашизм.

Сцепил зубы. Вздохнул.

— Товарищи. Там, возможно, наши. Возможно, вы увидите что-то… — Я не стал договаривать, красноармейцы точно все понимали. — Без приказа ничего не предпринимать. Ясно?

— Ясно. — Ответил каждый из них. — Ясно, товарищ политрук.

— Я вперед. Иванов, ты глазастый, снайпер. На тебе тыл, прикрываешь последним. Остальные гуськом за мной.

Выдвинулись. Шли, пригибались к земле. Оружие наготове. Раз впереди враг, то возможно придется вести бой и отходить. Крики приближались, становились громче. И то, на что они были похожи, мне все больше не нравилось. Женские и не один, может даже не два. К ним примешивался отвратительный хохот.

Сто метров, кажется уже вот-вот дойдем.

Плач, запах гари, гомон голосов, смех. Вновь взревел мотор где-то левее. Оттуда донесся звук удирающего через лес, пробирающегося куда глаза глядят человека. Выстрел. Второй в темноту.

Сволочи. Я все отчетливее понимал, что здесь происходит. И злость закипала в жилах от этого осознания. Разведка рисковала накрыться медным тазом.

Закусил губу, махнул рукой. Повел бойцов с открытой местности, и мы резко убрались с просеки. Отошли метров на десять, вжались в землю, прикрылись деревьями.

Там дальше творилось какое-то форменное безумие, разгул.

Я понимал, мы подходим к хутору. Или местный комбат ошибся и здесь приличных размеров поселок? Впереди околица. Крайний дом своим углом просматривается в темноте. Он огородом упирался прямо в опушку. Рукой подать. И там дикая возня.

Где-то там разгорался костер, пока не сильно, но света хватало, чтобы видеть качающиеся людские тени.

Силуэты сновали туда-сюда. Слышался хохот, самодовольные выкрики. Кричали, умоляли, стенали в ответ несколько женщин, плакал ребенок. Ревел навзрыд, задыхался второй. Вроде бы слышалась молитва. А звук мотоциклетного мотора резко разрывал тишину ночного леса.

Миг и слева по деревьям ударил яркий свет фары. Они вырвали из мрака еще один дом. Источник освещения был не виден, он там дальше. Но это точно фара.

— Выходи! — Орал кто-то на немецком. Громко, ничего не боясь и преисполнившись своей этой безнаказанностью. — Выходи маленькая госпожа.

Злость накатила. Рука сдавила цевье трофейного шмайсера. Суки. Вот суки. По лицам своих бойцов я понимал их чувства. Они тоже поняли смысл. Фройляйн — довольно хорошо запоминающееся слово и многие красноармейцы его знали.

— Ганс, свети. Мы найдем ее. Позабавимся. — На немецком и приступ хохота.

Правда в погоню фрицы не лезли. Мокрый лес не располагал к беготне по нему. Свет двигался по кустам метрах в тридцати от нас слева, но не приближался и не удалялся.

Глаза моих красноармейцев выражали полную решимость вступить в бой. Но шуметь нам нельзя. Черт знает, сколько их здесь. Кто они такие? Те самые саперы, эмитирующие бурную деятельность, или передовые части элитной дивизии Великая Германия. Или кто-то еще. Как тот австрийский рабочий, наш пленный. Пусть наша земля пухом ему не будет.

Я всмотрелся в темноту. Напряг слух.

Помимо мотоцикла за домом, вблизи которого мы засели, слышалась еще активная возня.

— Бережной, Трубицын, вы здесь? — Я стащил с плеча трофейный шмайсер. Вручил его найденному на этом берегу Кшени бойцу. Он более ответственный, не подведет. — Если что пойдет не так. Если немцы ломанутся. Пара гранат и прикрывать отход. Позиция вон. — Указал на поваленное массивное дерево. — Ясно?

— Ясно.

— Иванов. Ты обходишь вон там, справа. Смотришь между домами и, если начинается шум, бьешь всех фрицев, которых увидишь. — Подумал, добавил. — Если их там много, бей сразу, быстро не целясь два выстрела. Это будет сигнал, что нам надо уходить. Понял?

— Ясно.

— Шишкин и Петров со мной к дому.

Они кивнули.

Мотоцикл вновь взревел, свет искал кого-то слева от нас. Но среди немцев началась перебранка. Насколько я понял язык и разбирал слова, унтер был не очень доволен поведением своих вояк и требовал дисциплины. Но то ли был молод, то ли по иной причине, не очень пользовался авторитетом подчиненных. Обычные солдаты разговаривали с ним не как со старшим по званию.

Вряд ли это Гросдойчи. Но, мало ли. Может и у них из-за пополнения есть проблемы.

Пока за домом, во дворе и слева от него, за вторым творился какой-то форменный бедлам. Мы рывком на полусогнутых втроем добрались до стены крайней избы. Внутри тихо. Шагов, разговора не слышно. Прокрались до угла. Там с хлопком ярко полыхнул, затрещал огонь. Стало ощутимо светлее.

Раздался дикий испуганный детский крик. Смех.

Я указал, чтобы красноармейцы залегли.

— Хватит орать! Русские близко! — Призывал к порядку унтер. — Заткните этих…

Раздался звук удара, стон.

— Господин. — Эта фраза звучала несколько насмешливо. — Девушка сбежала. Она может сообщить им о том, что мы здесь делаем. Мы ловим ее.

— Вы орете, как стадо диких свиней! Хотите поймать, идите в лес.

— Господин. — Раздался смех. — Свиньи не бегают стадами. Мы стая волков, нападающих на курятник. — Солдат протяжно завыл.

Безумие какое-то.

Я аккуратно высунулся из-за угла у самой земли. Дальше за двором того дома, где мы прятались, горел импровизированный костер. Складывалось впечатление, что фрицы стащили что попало, облили бензином и только что подпалили. Это сильно упрощало обзор. На свету все было как на ладони, а вот мы, прячущиеся в тенях, скорее всего им будем не очень-то видны.

Чуть дальше за пылающим костром был еще дом и еще. Я насчитал четыре жилых и еще несколько хозяйственных построек. Стояли они больше не улицей, а