Моя жизнь и мои путешествия. Том 1 - Ной Мышковский

больше всего привлекало, так это положение евреев в Европе. Пустячок. Евреи равноправны, против евреев не существует никаких ограничений, евреи занимают там высокие посты, евреи там очень богаты. Крупнейшие банкиры, бизнесмены и даже профессора — евреи. Евреи не знают ничего о погромах. Это результат европейской цивилизации, культуры… Наши первые просвещённые евреи получили свои знания через немецкий язык. Каждый просвещённый еврей стремился выучить немецкий язык и через него войти в семью цивилизованных людей. Всё это тянуло меня относиться к немцам и их отечеству с большой добротой.

Россию, за её отстранённость и отношение к моему народу, я никогда по-настоящему не любил. Там я сталкивался с антисемитизмом на каждом шагу своей юности.

Коллеги-христиане смеялись над моим еврейством, над моим народом. Мои учителя рассказывали глупые истории о евреях, выставляя их скупыми, жадными и трусами. Священник однажды в моем присутствии изобразил евреев проклятыми Богом за то, что они распяли Сына Божия. И наказание Божие было весьма сурово: Он приговорил их никогда не иметь родины, скитаться, как цыгане, по чужим землям и нигде не находить дома. Они должны быть чужаками, неспособными поселиться нигде. И везде они должны быть тяжким бременем для местного населения.

Когда я окончил школу, меня не пустили ни на одну должность, в то время как все мои одноклассники-христиане преуспевали.

Я всегда читал русско-еврейскую прессу, и каждая страница «Восхода» или «Еврейской жизни» была наполнена ненавистью и злобой по отношению к правителям России. А кроме того, гонения на евреев так на меня действовали, что я подолгу ходил как пьяный и не мог успокоиться. Я так и не смог полюбить страну, в которой родился. Даже когда Россия, ко времени моего отъезда из неё, вступила в войну с Японией, она не смогла заслужить мои симпатии. Наоборот, я от всей души радовался её поражениям. Надеясь, что разбитая Россия уступит требованиям либералов, демократических и передовых слоёв бедноты, населяющих огромную Российскую империю, и от этого мы, евреи, только выиграем.

Нельзя сказать, что, проезжая через Германию, я столкнулся с другим отношением к пассажирам-евреям. Слово «юде» я часто слышал произносимым с пренебрежением. Часто кондукторы отклоняли мой «немецкий». Даже отношение к нам со стороны немецких пассажиров было откровенно антисемитским, что вызывало во мне горькое чувство к высококультурной и цивилизованной Германии и её христианскому населению. Правда, во время моего путешествия по Германии я заметил, что крестьяне и рабочие живут здесь гораздо лучше, чем в России. Их жилища более человечны, их пища намного лучше, их одежда богаче. Однако я уже тогда заметил, что русские гораздо более приятные люди, чем немцы. Тем не менее я получил массу удовольствия от чистоты и красоты немецких деревень и городов, мимо которых мы проезжали, а также от интеллекта населения.

И вот мы в Торне (Торуне) первом большом немецком городе. Заходит немецкий полицейский, задаёт мне несколько вопросов и просит выйти вместе с ним из поезда. Он уводит меня в здание дезинфекции — в «мойку», как называют этот дом еврейские иммигранты. Он объясняет мне, что в России сейчас свирепствует холера и поэтому приходится дезинфицировать меня и мои вещи. Всё моё «Я» протестует против этого, но терпит неудачу, мне нужно идти. Он показывает мне дом, куда ведёт меня. Огромное старое здание, почерневшее от времени. Я вхожу. Всё помещение наполнено паром, так что я не вижу людей, находящихся в доме. Мы все чувствуем себя заключёнными. Двери массивные и заперты, окна выкованы из железа, за нами наблюдают.

Мои глаза привыкают к пару, и я уже замечаю своих товарищей по заключению: евреев, христиан, татар, все они из России, и едут в Англию, Америку и Африку. Но большинство из них — евреи, которых гонит голод и лишения в дальние страны, может быть, им там будет чем питаться, и они смогут спать спокойно и не быть такими притесняемыми, как в России. Ужасающая картина: все они измотаны до смерти, унижены, оскорблены, и все с кульками. Сидеть негде, в основном сидят на багаже. Уныние, или, вернее, печаль, охватила всех. Все растеряны и одолеваемы ужасными мыслями. Первое прощание с самыми родными и близкими, и при первом шаге в чужие страны, такая унизительная встреча.

Нас разводят группами по разным комнатам дома, заставляют принимать домашнюю ванну, обливаться горячей водой, натираться мылом, и всё это под присмотром ответственных лиц. Вещи у нас забрали, их тоже надо продезинфицировать. После дезинфекции вещи нам вернули в виде влажных, не отжатых тряпок.

Публика в высшей степени раздражена.

Но люди молчат. Мы одеваем эти вещи — они стали узкими, короткими и тесными. Мы все похожи на ряженых в Пурим[171]. Это трогает сердце каждого. Но никто не говорит ни слова. Юные девушки и женщины переживали больше всех. У них не было головных уборов, а вместо одежды им приходилось носить тряпки. И их ужасу, не было границ.

После банной процедуры нас всех вызвали в кабинет. У всех время от времени спрашивали, куда он направляется, и всех заставляли покупать билеты на корабли здесь, в Торне, и плыть на немецких кораблях из немецких портов Гамбурга или Бремена. И тогда я понял, что «мойка» происходит не из-за холеры или других болезней, что правительство Германии заботится не столько о нашем благосостоянии, о нашем здоровье, а делает всё это в интересах немецкого пароходства, в интересах немецкого капитала.

Нас выпустили из «мойки», и мы пошли дальше — мы идём уже большой толпой в сотни человек. Нам дают самые старые вагоны. Тут очень многолюдно, поэтому мы не можем повернуть назад. И иногда за нами наблюдают. Они присматривают за нами, чтобы не случилось ничего плохого. Все знакомятся, люди дружатся, создаются особые группы.

Развивается, если это можно так назвать, иммигрантское сознание, иммигрантская солидарность. Все несут ответственность за каждого, и каждый за всех. Вы делитесь каждым кусочком, уважаете друг друга, и каждый хочет чем-то помочь своим попутчикам.

И вот мы прибыли в Берлин, но не на главный вокзал, а на боковой вокзал. Мы можем спуститься, умыться, перекусить, взять стаканчик пива.

Среди прочего я купил две книги Льва Толстого: «Моя исповедь» и «В чём моя вера». Ко мне подходит жандарм, берет книги из моих рук, рассматривает их и, заметив, что они Толстого, спрашивает меня, зачем я читаю произведения Толстого, они плохие. Тем не менее он в гневе вернул мне книги. Испугавшись, я очень обрадовался, что он меня не арестовал.

Жандарм не