Российский колокол № 1 (54) 2026 - Литературно-художественный журнал

– Ну а что? Вдруг она проголодается? Когда хоронили мумий в Древнем Египте, им даже необходимые вещи клали для жизни в загробном мире, не только еду.

– Энциклопедия дело говорит! – дружно поддержала ребятня.

– Давайте положим ей горбушку, – предложила Ася.

Решили, что горбушку положу я – ту самую, которая упала и которую я раздавила. К счастью, я не положила её в корзину, а взяла с собой.

– А ещё есть такое слово, тоже очень важное слово… – рассуждала Беллочка.

– Какое такое?

– Пом… пом… поминки! Это когда едят после похорон.

По восхищённым лицам я поняла, что за вкусной корзиной мне всё-таки придётся идти.

Решили, что горбушку положу я – ту самую, которая упала и которую я раздавила. К счастью, я не положила её в корзину, а взяла с собой.

– Ничего не забыли? – спросила Маша.

Антошка покрутил карандашом в воздухе.

– Да вроде всё включено в наш список: могила, гроб, еда для улитки и вкусненькое для нас.

– И цветочки! – пропищала Оленька.

– Добавим, – кивнул Антошка.

Похороны назначили на следующий день.

Тимоша, как обещал, выкопал могилу. Получился небольшой, но довольно глубокий кружок с мокрой землицей внутри. В центр кружка Ася положила коробку-домик куклы Зины, где лежали завёрнутая в красный платок улитка и рядом горбушка хлеба. Каждый принёс по цветку: кто полевой, кто садовый. Бросили в могилу. После этого казалось, что коробка укрыта цветочным одеялом.

– Чего-то не хватает, – тихо прошептал Толя.

– Чего ты там бубнишь, Энциклопедия?

– На похоронах, я читал, обычно грустно. А у нас негрустно.

– Читал он! Разве грусть – это главное?

– Ну как хотите, я говорю, как читал.

– А что нужно делать, – спросил кто-то из ребят, – чтобы грустно было?

– Плакать, – торжественно объявил Толя.

– Но я не хочу плакать, – сказал Антошка. – Совсем не хочется.

– И мне не хочется, – поддержала Маша.

– И мне!

– И мне!

– Давайте голосовать. Кто хочет плакать?

Вверх поднялись две маленькие детские ладошки и одна пластиковая. «Плакальщицами» выбрали крошку Оленьку, куклу Зину и Асю.

– Ура! Вот теперь похороны – как настоящие! – обрадовалась ребятня под плач наших трёх Ярославен в преддверии булочного пиршества.

Но на этом история похоронного бюро, как мы потом его назвали, не закончилась. У кого-то умер старый хомячок, кто-то нашёл больную засохшую птичку, задохнувшуюся рыбку, недвижимого жучка. Для всех усопших подбирали гроб, еду, которую они любили, набирали цветы. Бабушки по просьбе внучат чаще пекли пироги, не догадываясь, что они предназначались для поминок. На васильковом лугу появилась «долина домиков», или кладбище, где из-под синих звёзд, разбросанных по зелёному ворсу, из земли тянулись плоские деревяшки-надгробия с надписями: «Муравей Гоша», «Синичка Синька», «Хомяк Крыжовник», «Рыбка Златовласка». Напротив каждого сиял декоративный аквариумный камушек – символ души и жизни. Камушки смешались со звёздами-васильками, и луг превратился в небо, в чертогах которого обитали новые поселенцы.

Пока мы с Асей, моей младшей сестрой, были в Тёплых Лугах, в городе текли свои мёртвые и живые реки.

Родители позвали меня на несколько дней в город, предупредив, чтобы я не брала с собой Асю. В деревне все – и взрослые, и дети – друг друга знают, поэтому об Асе можно было не беспокоиться. А у меня как будто что-то щёлкнуло в солнечном сплетении, и я представила бабушку, какой я увидела её в последний раз. Папа держал её за руку, помогал переступить порог. Ей внезапно стало плохо. В больницу ехать не хотела, но ни её, ни наша боль не ушла. В тот момент, когда бабушка выходила в открытую дверь и посмотрела на меня, я почему-то подумала: «Она уходит навсегда».

Напротив каждого сиял декоративный аквариумный камушек – символ души и жизни. Камушки смешались со звёздами-васильками, и луг превратился в небо, в чертогах которого обитали новые поселенцы.

Я встретилась с ней в палате. Бабушку кормили воздухом. Она ела его по двум прозрачным трубочкам, которые выходили у неё из носа.

Казалось, что бабушка превратилась в зеркало. Оно срослось с человеческой кожей и тихонько выглядывало из-под век. В зеркальных бабушкиных глазах отражались мы. Живые и невидимые для обездушенного взгляда.

Я точно знала, что тогда, в больнице, мы были живы как никогда. Скажу больше: наше чувство жизни обострилось. Мы будто научились видеть внутренним зрением спрятанные нити, связывающие людей с жизнью или смертью. Нам предстояло распутать этот клубок хрупких и туго запутанных нитей, оказавшийся в наших руках…

Не получилось.

С бабушкой в одной палате лежала женщина, моложе, чем она. Сердце забилось чаще: худо дело. Её взрослая дочь была в больнице. Врачи начали борьбу. Они что-то колдовали над больной, кружились, как бабочки над огнём, стараясь приблизиться к пламени, потушить и не обжечься.

«Не то что наши похороны: весёлые и спокойные», – вспомнила я и тут же вздрогнула. Зачем, зачем ко мне пришла эта мысль?

Прибор, подключённый к нашей бабушке, вдруг запищал: резко и больно. Мы быстро позвали медсестру. Она принялась звать бабушку, как будто пыталась вытащить её с того света.

Щёлкала пальцами перед хрустальными глазами. Раз. Два. Раз. Два.

«Зачем она это делает? Бабушка всё равно её не слышит».

В воздухе висело напряжение, оплетая нас густыми слоями. Среди этих слоёв ходил будто кто-то невидимый и делал выбор, чью нить укрепить, чью – оборвать.

– …А! – внезапно выпорхнуло из густоты. Закричала дочь женщины. Её мать очнулась.

И в этот же момент мы не удержали нить… Наш клубочек укатился в пропасть.

А мне предстояло вернуться в Тёплые Луги.

В избе Асю я не нашла.

«Там же, где и всегда… с некоторых пор», – подумала я и направилась в «долину домиков».

Ася и ребята были в сборе. Прощались с Бимом, Антошкиным чёрным псом. Добрый пёс. Похороны больше не казались детям игрой. Антошка навзрыд плакал, окружённый друзьями. Те молчали, опустив головы.

В воздухе висело напряжение, оплетая нас густыми слоями. Среди этих слоёв ходил будто кто-то невидимый и делал выбор, чью нить укрепить, чью – оборвать.

Наблюдая за ними, я мысленно спрашивала у себя: «Откуда они знали, как нужно прощаться, провожать в последний путь? Выкопать могилу, положить тело в гроб, помянуть? Они – дети! Откуда в них всё это?»

Подойдя к Антошке, я приобняла его за плечи. Красные глаза мальчика чего-то ждали от меня.

– Ему холодно там и грустно. Как мне сейчас. И страшно.

– Нам грустно потому, что мы видим, как умирает тело. Нам непривычно видеть его таким