Субботние беседы. Истории о людях, которые делают жизнь интереснее - Майя Гельфанд

на десятки языков мира, включая язык Брайля. Рубен объездил с лекциями половину Европы и стал одним из самых известных прозаиков современности. В ближайшие дни в Монако ему будут вручать приз за «лучшую шахматную книгу года», коей был признан его второй роман «Я сижу на берегу».

– А в Израиле вас приняли?

– Ивритоязычная публика – нет. Пока не удалось к ней прорваться. Я вижу стену здесь. И пока мне никто не рассказал, как ее пробить. Я пробился в Норвегии, Швеции, Италии. А в Израиле я не могу пробиться. Ну, не нужен, так не нужен. Поехал дальше.

– А вообще, как вы в Израиль попали?

– Дочка – аутистка. В Израиле умеют работать с такими детьми. А так как у меня жена еврейка, то и дочка, соответственно, тоже.

– А почему вы называете себя везучим человеком?

– Ну вот глядите. Я сделал себя сам. Я помогаю людям. Мои книги – настольные книги для очень многих людей. Кто может об этом мечтать? Я еще успешный интеллектуал, я действительно мировая знаменитость.

– Вы ведь пишете на одну тему. Эта тема: инвалиды в Советском Союзе. Для вас это – незаживающая рана, поэтому вы все время возвращаетесь к этой теме?

– Это не так. Я пишу о вас, используя в качестве аллегории истории об инвалидах, иначе говоря, поведение людей в критической ситуации. Потому что писать о людях вне критической ситуации – бессмысленно. Если вы хотите меня спросить: «Рубен, почему ты не пишешь глупости?», я вам отвечу: «Потому что я умный».

– Красиво.

– Да, все, что я делаю, это красиво. Дальше что? Я пишу сложную литературу. Я серьезный автор мирового масштаба. Я глубокий философ и пишу с точки зрения глубокого философа. Меня поймут те, кто пробивался наверх внутри советской системы. Вы меня не поймете.

– Почему?

– Потому что вы не понимаете трагедии человеческой жизни, у вас другой опыт. Потому что рождение – это трагедия. Жизнь – это трагедия. Смерть – это трагедия. Я обращаюсь к теме детства, чтобы описать трагедию жизни. Детство – это период трагический, ужасный, тяжелый.

– Вас предали.

– И это больно.

– И тем не менее, вы себя ощущаете счастливым человеком?

– Безусловно. Вы знаете, у меня ангел-хранитель русский. Очень сильно бухает. Он глянет на землю, вроде, все нормально. Забухал. Потом его будят, говорят: «Там треш какой-то творится». Он опять глянул, разгреб, и опять забухал.

– А вас что-то пугает?

– Нет, конечно. Ну что меня может напугать? Разве что Альцгеймер. Старость не пугает точно. Потому что вместе со старостью приходят беспомощность и коляска, а у меня это все уже есть. У меня все хорошо.

Рубен Давид Гонсалес Гальего – человек сложный. За время нашей беседы мы несколько раз находились на грани срыва интервью. Рубена раздражали мои вопросы, которые казались ему глупыми и несущественными, я же пыталась раскрыть глубоко раненого человека. В качестве угощения я принесла испанский миндальный пирог, как напоминание о его удивительной истории.

P.S. От Рубена. Майя пыталась понять меня, я пытался понять Майю. Интервью вышло непричесанным, и это замечательно. Главное, между нами не было агрессии. Миндальный пирог был очень вкусным.

Испанский миндальный пирог

Ингредиенты:

– 200 гр. миндальной муки (продается в специализированных магазинах вместе с орехами и сухофруктами)

– 100 гр. сахара

– 4 яйца

– ¼ ч.л. миндальной эссенции

– ¼ ч.л. корицы

– ¼ ч.л. соли

– цедра одного апельсина

Способ приготовления:

Разделить яйца на желтки и белки.

Взбить белки с сахаром.

Смешать желтки с миндальной эссенцией, корицей, солью и цедрой лимона.

Аккуратно ввести белки в миндально-желтковую смесь. Перемешать.

Переместить в форму для выпекания и выпекать в течение 30 минут при температуре 180 градусов.

После того, как пирог остынет, посыпать сахарной пудрой.

Рои Хен. История о шлифовке души

Сначала есть камень. Он невзрачный, тусклый и блеклый, шероховатый и покрытый мелкими бороздками. Опытный скульптор определяет форму, размер и вес после огранки. Половина объема камня сразу же уйдет во время первичной обработки. А дальше начнется сложный процесс огранки. Он занимает много времени, иногда на работу уходят годы. Годы терпеливого труда, кропотливого раскрытия граней, упорной шлифовки, постепенного превращения неказистого куска горной породы в великолепный, сверкающий бриллиант.

Двадцать лет назад по улицам Тель-Авива, пыльным и грязным, бродил юноша. У него не было денег, не было направления, да и цели тоже не было. Зато у него была страсть к книгам. Он поглощал их, упиваясь их красотой, глубиной, многогранностью. Так, на этих липких узких улицах, опускаясь на грязное дно и взмывая к вершинам гения, шлифовался бриллиант, который сегодня мы знаем под именем Рои Хена – писателя, переводчика, драматурга.

– Рои, мы не будем говорить про собаку по кличке Пушкин. Давайте поговорим про Маяковского. Вы Маяковского знаете?

– Это про Ленина, что ли?

– Да. «Я русский бы выучил только за то, что им разговаривал Ленин». А вы за что выучили русский?

– Мне сложно сказать. Я уже забыл.

– Но почему именно русский язык?

– Из-за литературы. Я влюбился в русскую литературу. В Пушкина.

– Я специально попросила свою дочку, которая учится в седьмом классе, спросить у учительницы литературы, каких русских писателей она знает. Она назвала Достоевского, Толстого, Булгакова. Пушкина она не назвала.

– Правильно.

– Почему в Израиле плохо знают Пушкина?

– Вы спрашивали про русских писателей. Пушкин – не писатель, он поэт. Поэзия переводится, читается и учится по-другому. Как и у драматургов, у поэтов и писателей разные места в литературе. Пушкин – поэт. Ну что будут читать дети в школе? «Барышню-крестьянку»? «Пиковую даму?» Я не уверен, что четырнадцатилетним детям это нужно. Хотя я прочитал эти книги в этом возрасте. Кроме того, я совершенно не рассчитываю на то, что дети могут получить образование в официальной образовательной системе. То есть, учиться надо не в школе.

– Тогда для кого вы переводите Пушкина?

– Для тех, кто не ищет его в системе образования, а ищет его сам по себе, как я его искал.

– Вы думаете, есть достаточно много людей, которые будут читать Пушкина?

– Да. Я на днях встретила одноклассницу моего сына, четырнадцатилетнюю, которая читала «Анну Каренину» и была в восторге. Понимаете, русская литература не принадлежит русским. Она принадлежит читателям.

– Вы думаете, что нужны какие-то специальные знания для того, чтобы понимать русскую литературу?

– Ничего абсолютно. Просто открытое сердце.

– Вы следите за современной русской литературой?

– Мало.

– Вы не очень интересуетесь?

– Я интересуюсь, но мне не хватает на это времени. Я очень много работаю, учу языки.

– Какой язык вы сейчас учите?

– Итальянский. Для меня это сейчас очень важно. Я посвящаю этому все свое свободное время. Я и читаю очень много. Но то, что я читаю, либо нужно мне для театра, либо это исследовательская работа, которую я делаю для своего романа, либо я читаю для души на иврите, либо на итальянском, которым я сейчас очень увлечен.

– Удовольствие от чтения вы получаете на иврите?

— На иврите просто быстрее. Я получаю огромное удовольствие, когда я читаю по-итальянски несмотря на то, что я плохо читаю. Это не меньшее удовольствие, просто оно дается труднее и медленнее.

– Вы способны оценить красоты языка?

– Не знаю, на каком уровне. Наверное, на каком-то, да.

– Итальянский – это какой ваш язык по счету?

– Пятый. После иврита, русского, английского и французского.

– А какой самый сильный ваш язык?

— Мне кажется, английский, потому что он заложен с очень раннего возраста. А русский у меня не очень хороший. У меня огромные проблемы с грамматикой, я делаю глупые ошибки. Шпиона из меня не выйдет.

– Вы самоучка?

– Да, потому что