Субботние беседы. Истории о людях, которые делают жизнь интереснее - Майя Гельфанд

французы, венгры, поляки… Они не хотят, чтобы мы лезли в их жизнь и в их культуру… Поэтому куда спокойнее писать о древней Иудее, или об испанских марранах, или о моих собратьях в Германии…

Рано или поздно, если ты сам не вернешься в свой дом, то тебе напомнят кто ты и вернут тебя в него, те, кого ты совсем недавно считал своими братьями…» Лион Фейхтвангер, из интервью американскому журналисту.

– Вы допускаете, что вам придется бежать со своей родины?

– А что тут допускать? Все к тому идет.

– А куда вы собираетесь бежать?

– Я думаю, что по идеологии мне, конечно, ближе всего Америка, где все приезжие.

– В Израиле тоже все приезжие.

– Но Израиль – это все-таки еврейское государство. А в Нью-Йорке я себя чувствую прекрасно, потому что я там – такой же чужой, как и все остальные. Там я свободно говорю на своем плохом английском, потому что все говорят на плохом английском. Мало что для меня есть более духоподъемное, чем нью-йоркское кафе, где подают плохой кофе в одноразовых стаканчиках, и рядом со мной сидит пуэрто-риканский рабочий, еврей в кипе, араб, поляк и американский миллионер.

– То есть вы интернационалист?

– Конечно. Эта идея близка не только мне. Она была близка Иисусу Христу, Жан-Жаку Руссо и многим другим. Есть человечество, разговаривающее на разных языках, но с универсальными правами человека. И я не готов радоваться тому, что я еврей. Мне претит национальная самонадеянность. Вот это многовековое ощущение избранничества – это одновременно и бонус, и проклятие. Если вы заметили, еврейский дурак совершенно невыносим.

– Он еще более дурак, чем все остальные.

– О! Совершенно верно. На мой вкус еврейский дурак еще более невыносим, потому что он думает, что он гений. Еврейский дурак не согласен быть дураком. Русский дурак сыграл на гармошке, выпил водку и пошел спать. А еврейский дурак пойдет спасать человечество, писать об этом книжки, выступать с лекциями.

– Значит он талантливый дурак.

– Нет. Это не талант, это энергия. Это типовой еврейский случай: человек, которого обошел талант, у которого нет вкуса и мозгов, начинает спасать человечество.

– Вы сейчас говорите о реальных людях?

– Конечно.

– Вы можете назвать имена?

– Нет, ну зачем же я буду имена называть. Для меня все эти разговоры об избранности кончаются гетто. Кстати, первое гетто возникло в Венеции, где евреи сами запирались от чумы.

– От коронавируса.

– Да, да. А закончилось все чертой оседлости, концлагерями и Холокостом.

«Страшные слова»

Слово «жид» я услышал впервые в четвертом классе от одноклассника Саши Мальцева. В его голосе была слышна брезгливость. Я даже не понял, в чем дело, – понял только, что во мне есть какой-то природный изъян, мешающий хорошему отношению ко мне нормальных людей вроде Саши Мальцева…

…Вздрагивать и холодеть при слове «еврей» я перестал только на четвертом десятке. В детстве, в семейном застолье, при этом слове понижали голос. Впрочем, вслух его произносили очень редко: тема была не то чтобы запретной, а именно что – непристойной. Как упоминанием о некоем семейном проклятье, вынесенном из черты оседлости. Только под конец советской власти выяснилось, что «еврей» – это не ругательство, а просто такая национальность.

Еще одно страшное слово я прочел в «Литературной газете».

Дело было летом, на Рижском взморье; я уже перешел в шестой класс и читал все, что попадалось под руку, но этого слова не понял и спросил, что это такое. Вместо ответа мои тетки, сестры отца, подняли страшный крик, выясняя, кто не убрал от ребенка газету с этой гадости. Слово было – «секс». Так до сих пор мне никто ничего и не объяснил».

Виктор Шендерович, из книги «Изюм из булки. Том 1»

– Вам очень повезло. Вы с самого раннего возраста были окружены талантливыми людьми: ведь вы попали в самый первый набор знаменитой студии Табакова.

– Да, это было везение, которое я осознал довольно рано. Да, табаковская студия, куда я попал в десятом классе, была большой удачей. А вообще я до армии не видел людей без высшего образования. Конечно, культ книги, музыки – это то, в чем я рос, чем я дышал, даже не понимая, до какой степени эта ситуация уникальна. Мои родители – классические шестидесятники, мы жили в мире, где главной валютой был билет в театр, хорошая книга. В семидесятые годы у нас за столом собиралось двадцать – двадцать пять человек, и прошло много лет, пока я сообразил, что среди них были евреи и неевреи.

– Для вас это было откровением?

– Для меня это было неважно.

– А нелюбовь к власти – это тоже черта, привитая интеллигентами-шестидесятниками?

– Нет, в кодекс интеллигента входит дистанцированность от власти. Не припадать к сиське, не идти за финансированием. А если идти, то вместе с принципами. Интеллигенты приходили во власть, мы помним Сахарова, профессора Афанасьева, профессора Рыжова. Прекрасные, образованные, честные люди, которые пришли во власть, чтобы попытаться придать стране человеческий вид. Но для себя я давно принял решение о «санитарных отношениях». То есть дистанцироваться от власти, не иметь с ней никаких дел. Я испытываю к ней брезгливость.

– Но ваш друг и учитель Табаков очень активно дружил с властью.

– Тут надо понимать, «для чего». Для того, чтобы откусить кусок или чтобы сделать что-то хорошее.

– А когда в середине девяностых вы стали известной персоной, разве вы не были частью борьбы разных структур за власть?

– Нет. Я по неосторожности не уберегся и попал в глянец, но, слава Богу, быстро оттуда вышел. Я близко видел власть, и мало что было более отвратительным, чем это. Это бабло, эти рыла, эти ухмылки, этот цинизм. Я оттуда вышел и вернулся туда, откуда пришел: к интеллигентным людям, к читателям и писателям.

– Как вы считаете, эти несколько лет, когда вы проработали на НТВ, были лучшими в вашей творческой жизни?

– Нет. Это были очень удачные годы, потому что в «Куклах» я реализовал свои возможности, и при этом это был успех. Это редко случается, когда успех не про деньги и не про лайки, а про творческую реализацию. Мне повезло, я попал на НТВ в лучшие годы. Это было редкое окошко свободы, я стал одним из тех, кто не только дышит воздухом в этом окошке, но еще и открывает его. Это было очень хорошее время, благодаря ему я стал известен. И это сделало меня более независимым материально и человечески. Это избавило меня от многих сомнений.

– А вы рефлексирующий человек?

– Разумеется. Меня очень легко вывести из равновесия. Бывает, какой-нибудь человек что-нибудь скажет в Фейсбуке, и ты потом ходишь в испорченном настроении.

– Неужели вас задевает то, что скажут в Фейсбуке?

– Да, задевает. Я же человек.

– Вы рассказывали на выступлении о том, что у некоторых ваших пьес судьба была счастливой, у других – менее счастливой. Вы переживаете, когда получаете отказ?

– Конечно переживаю.

– Но вы допускаете, что отказ может быть связан не с тем, что это острая сатира, и ее не хотят публиковать, а с тем, что произведение не удалось?

– Я допускаю. Но есть пьесы, которые давно доказали свой успех. И если кто-то ее провалил, то дело уже не во мне. Но мне важна похвала, одобрение. Но когда мне пишут, что я гений, то я это делю на шестнадцать.

– Вы жесткий критик для себя?

– Что бы я ни сказал, я буду выглядеть дураком. Человек не может видеть себя со стороны. Мне кажется, что я учусь этому. Но, все-таки, некоторое количество успешных проектов дает возможность выдохнуть и сказать себе: «я занимаюсь своим делом». Но оценивать современника вообще невозможно. Нужно, чтобы прошло время.

– То есть большое видится после смерти?

– Я понимаю ваше ироническое замечание. Нет, я не мечтаю ни о какой посмертной славе. Я полагаю, что написал некоторое количество текстов, которые вполне симпатичны, как