Субботние беседы. Истории о людях, которые делают жизнь интереснее - Майя Гельфанд

Он потянул за изогнутую ручку шкафчика, дверца легко раскрылась, обнажив целую сокровищницу: разноцветные пачки купюр, аккуратно перевязанные веревочками и выложенные стройными столбиками. Невообразимое богатство!

– Это что?

– Это твои деньги.

Мальчик схватил тяжелую пачку и сунул в карман, смешно оттопырив его. Потом побежал в ближайший киоск и купил мороженое своим дворовым приятелям. Все деньги потратить не удалось, и они по-прежнему торчали из кармана, впрочем, не так аккуратно, как прежде. Эскимо за одиннадцать копеек считалось большим деликатесом. Его принято было есть долго, сначала аккуратно слизывая шоколадную глазурь, затем долго смакуя сливочную мякоть. Как назло, стояло лето. Мороженое начинало таять, еще не успев добраться до языка, перепачкав руки, лицо, одежду. Вернувшись, родители застали сына на месте преступления: с измазанным лицом и топорщащимися из кармана, кое-как скомканными купюрами.

– Где ты взял деньги? – Строго спросил папа.

– В серванте.

– Ты что, вор? – В ужасе спросила мама.

Ему стало обидно за такое незаслуженное оскорбление. Он вышел из дома и вернулся только через два дня – голодный, злой, но гордый.

– Я везде себя чувствую иностранцем. Единственное место, где я не был иностранцем, это Америка. В Советском Союзе – иностранец, потому что одет не по-советски, думаю не по-советски, мечтаю оттуда уехать. В Израиле иностранец, потому что на иврите говорю с трудом, хочу тут балет мирового уровня создать. А в Америке я свой. До этого, как ни странно, я никакого антисемитизма на себе не почувствовал и о том, что я еврей, догадывался смутно. А в Америке я вдруг увидел, что евреи – это огромная сила. И, что самое удивительное, меня воспринимали, как еврея. Я-то никогда до этого себя евреем не ощущал. А там, среди американцев, я вдруг оказался евреем! Вот это было для меня откровением. Вы, кстати, можете постепенно начинать раздеваться. А то жарко, а у нас еще времени много.

– Ничего, я пока в одежде посижу.

– Ну как хотите. А вообще по-настоящему танцевать я начал очень рано. Еще учась в школе. На каникулах я выступал в театре. Я был штатным танцором, зарабатывал огромные по тем временам деньги. И там же у меня случилась первая любовь. Догадайтесь, сколько ей было лет.

– Ну, если вам пятнадцать, то ей двадцать?

– Ну что вы! Это же почти что ровесница! Ей было тридцать пять.

– Да ладно.

– Честное слово. Это была бешеная любовь. Она была прима-балерина театра, лучшая балерина Прибалтики, народная артистка СССР. Красавица невероятная, жена большого чиновника.

– И она на вас обратила внимание.

– Она меня изнасиловала. Но я был согласен. О, это было незабываемо. Как она была красива! До сих пор я прославляю любовь. Я, можно сказать, специалист по любви. Лучше этого ничего нет.

– А талант, он, по-вашему, не сильнее любви? Что такое талант вообще?

– Я отвечу словами Шолом-Алейхема. Талант – это как деньги в кармане. Есть – есть, нет – нет. Вся моя жизнь крутится вокруг таланта. Меня и любили за него, и ненавидели. Я ведь никогда не мог просто танцевать. Я, возможно, единственный в мире артист-танцор. Потому что каждую свою партию я не только танцевал, а играл. И точно также я ставлю спектакли и номера. Важно не просто хорошо технически исполнить номер. Важно его прочувствовать, прожить. Станиславский – гений, потому что он сказал одну фразу: «Не верю!»

– То есть искусство – это когда зритель верит?

– Точно. Это невозможно объяснить, невозможно облечь в формулу. Искусство начинается тогда, когда зритель верит артисту.

– А за талант можно все простить?

– Сложный вопрос. Люди, которые меня окружали, прощали мне все за мой талант. Но из-за этого я потерял свою личную жизнь. Я делал очень горькое людям, особенно женщинам. Бывало, что она называла это «любовь», а я «происшествие». У меня пятеро детей. И только один раз родился ребенок по согласию.

– Вас все время насиловали?

– Нет. Но дети у меня рождались без моего согласия, без планирования с моей стороны.

– А кого из пятерых вы по-настоящему хотели?

– От Галины. Сына Матвея.

– Но у вас был еще один сын, который погиб в молодом возрасте.

– Да. Самый старший, Андрей. Он родился, когда мне было восемнадцать лет. Ну разве я мог в восемнадцать лет планировать ребенка? В то время я думал о чем угодно, но только не о детях. Я его воспитывал до семи лет, а потом развелся с его матерью. Андрей потом стал панком, звездой авангардного движения. Он умер от врачебной ошибки. У него было воспаление аппендикса, отвезли в больницу, и врачи, пьяные, перелили ему не ту кровь.

– Ужасно.

– Да.

– Но от нее, кроме ребенка, вы еще и получили фамилию, которая потом стала знаменита на весь мир.

– Фамилию я получил, когда от меня отказались мои родители. Они считали, что Лия, моя первая жена, мне не пара. Им казалось, что она меня недостойна. Моя мама была настоящая дама, безумно красивая женщина. Отец – ярый коммунист. Мой папа, кстати, тот, кто меня воспитал, не родной мне отец, а отчим.

– Так. Я же говорю, у вас не история, а эпическая поэма.

– Да я сам об этом недавно узнал, мне брат рассказал за пять лет до смерти. Мой папа – герой Советского Союза, начальник батареи в Брест-Литовске. Вы знаете, что такое Брест-Литовск?

– Приблизительно.

– У каждой красивой женщины должны быть проблемы с географией. Брест-Литовск – это дорога из Европы в Россию. То есть первый населенный пункт, с которым столкнулся Гитлер на подходе к Советскому Союзу, был Брест-Литовск. Его сравняли с землей. Вот там мой настоящий папа и погиб.

– Ну у вас и рассказы!

– О, у меня их еще много! Ну так, возвращаясь к нашей истории. Мои родители – мама и отчим – это была советская элита. А моя первая жена – из простых. Она была немедленно переведена мамой во второй сорт. Маме хотелось, чтобы я женился на приме-балерине, тридцатипятилетней народной артистке. А я проявил тогда характер и назло решил поменять фамилию. Так я из Валерия Шульмана стал Валерием Пановым.

– В общем, у вас было все прекрасно. Вы были ведущим артистом Мариинского театра, вы снова женились во второй раз на Галине, молодой, но уже выдающейся балерине, жизнь сложилась самым замечательным образом. И тут вы подали документы на выезд. Зачем вы это сделали?

– О! Вот это хороший вопрос. Я тринадцать лет был невыездной. В 59-м году, когда я был на гастролях в Америке, меня выслали за какое-то неправильное поведение. Меня выманили, сказав, что нужно срочно возвращаться в Советский Союз, потому что у меня в семье кто-то умер. Видимо, мои еврейские связи вместе с моей несоветской общительностью, раскованностью – все это вызывало раздражение у начальства. И было принято решение выслать меня обратно, чтобы большое не выпускать заграницу. Я не мог понять, почему впал в опалу. Я дружил с Галиной Брежневой, через нее передавал письма Брежневу. В ответ молчание. Мне никто ничего не объяснял. И только спустя много лет я начал понимать, почему: я был неблагонадежным в глазах советской власти.

– А почему целая плеяда выдающихся танцоров: вы с женой Галиной, Рудольф Нуреев, Михаил Барышников, как-то почти одновременно покинули СССР?

– Свободу хотели! Ведь мы рвались на свободу, мы хотели танцевать на лучших сценах мира, а нас не выпускали. Придумывали самые невероятные, изощренные предлоги, чтобы нас не выпустить. Вам сложно представить себе, что это было за время. Как нас душили, какие иезуитские пытки придумывали, чтобы нас задавить. Поэтому все и бежали. Мы подали документы на выезд в Израиль в 72-м году. И три года были в отказе.

68-й год. Валерий переживает роман с восемнадцатилетней Галиной Рагозиной, молодой, но уже выдающейся балериной, ученицей Улановой, красавицей с ясными