Субботние беседы. Истории о людях, которые делают жизнь интереснее - Майя Гельфанд

голубыми глазами и ямочками на щеках. Дорога к театру проходила через Красную площадь. Уже за несколько сот метров Валерий увидел, что площадь оцеплена милицией, услышал возбужденный шепот прохожих:

– Танки в Праге!

Внезапно ему стало ясно: он не может жить в этой стране. Он не может служить этому режиму. Он не может терпеть несвободу.

Вечером, после репетиции, он сказал Галине:

– Я в России жить не буду. Ты должна об этом знать.

– Я поняла. Я буду с тобой.

– Вас же посадили в тюрьму. И вы сидели в здании, где находился кабинет Путина.

– Точно.

– И вам даже приходилось мыть общественные туалеты.

– Я умолял, чтобы мне разрешили мыть туалеты. Ведь мне нужно было двигаться. А если бы я перестал двигаться, я бы просто погиб. За это меня зэки дико уважали, называли «заслуженным артистом», которым я, кстати, и был. Я просидел в общей сложности двадцать суток.

– А за что вас посадили?

– За Никсона. На период его пребывания в Советском Союзе КГБ решило всех ненадежных, и меня в том числе, убрать с глаз долой. Но со мной произошло еще хуже. Меня же отравили страшно. О, это дивная история. Когда мы с женой Галиной подали заявление на выезд, нас отовсюду выгнали. Мы сидели без работы и без денег, все было продано. Тогда я придумал бизнес. Жена моего брата была шеф-поваром в ресторане в Вильнюсе. Я приезжал к брату, брал у него товар – колбасы, сыры, паштеты, а в Ленинграде продавал. И вот как-то я узнал, что приезжает Киссинджер, и попросил брата организовать встречу. Видимо, этот разговор прослушивали. В общем, сели мы с братом в поезд, чтобы ехать на встречу, и в этом поезде нам настойчиво предлагали чай. А мы от этого чая настойчиво отказывались. В итоге мы этот злосчастный чай выпили. После чего потеряли сознание. Пришли в себя в госпитале где-то посреди степи. Врач нам сказал, что нас отравили каким-то военным ядом. Как назывался тот препарат, который в Лондоне использовали?

– Новичок?

– Умница! Вот, по-видимому, его впервые испытали на нас.

– И как вы оправились?

– Около месяца провалялись в этом госпитале. Постепенно начали приходить в себя. Это, чтобы вы понимали про Советский Союз. Так что, как бы плохо ни было в Израиле, здесь все равно лучше. Все, кроме балета.

– Я так понимаю, что вы очень быстро излечились от сионизма, когда в 1975 году вас все-таки выпустили, вы приехали в Израиль и увидели, что балета здесь нет.

– Его до сих пор нет! На мировом уровне я имею в виду. Но я же чуть-чуть умненький мальчик, как вы уже, наверное, заметили. Я же понимаю, что приоритеты совсем другие у страны. Когда мы приехали в Израиль, мне предложили создать балет с труппой, которая состояла из семи человек. Я-то приехал из другого мира, где в балетной труппе работало триста человек! Я даже представить себе не мог, что бывает по-другому. А так бывает, так начинал великий Бежар. И так потом я начинал, спустя много лет. А тогда я посмеялся, конечно. Потом пошел к Голде Меир и Моше Даяну. Голда была моей большой поклонницей, не пропускала ни одного концерта. Я просил миллион долларов для создания хорошей балетной компании. И они мне сказали: «Валерий, даже не думай оставаться в Израиле. Тебе никто ничего не даст. А если пообещают – то обманут. Нам нужны танки, а не балеты». Я не мог судить Израиль, ведь это был 75-й год. Я понимал, что эта страна находится на грани выживания. О каком балете можно говорить! «Уезжай и будь послом Израиля в мире!», – так мне сказали.

– И вы уехали?

– Конечно.

– Я был страшно влюблен в Галину. Она была моей лучшей балериной, моей напарницей и помощницей в течение тридцати лет. Мы же с ней очень много танцевали. Она никогда не говорила, что любит меня. И она была права, как показало время, оказалось, что это был чисто творческий союз. Она, кстати, до сих считает, что она со мной не разводилась. Она не приехала на суд, отказалась подписывать документы. Она до сих со мной разговаривает так, как будто я ее муж. Хотя прошло уже больше двадцати лет. У нас ведь сын, Матвей, Мати. Он родился в Иерусалиме, но всю жизнь прожил в Америке. Очень скучает по Израилю.

– А для чего вы танцевали?

– Это моя жизнь. Это божий дар. Нет прекраснее этого.

– Вы покорили весь мир. Танцевали на лучших сценах. Вам рукоплескали лучшие залы. Вы были счастливы в тот момент?

– Безумно.

– И тут мы переходим к новой серии нашего нескончаемого сериала, которая называется «Илана».

– Да. Илана, моя последняя жена, которая была младше меня на тридцать лет, тоже была моей студенткой. По воспитанию она немка, родилась, как и я, в Вильнюсе. Ее мама – величайшая пианистка. А Илана стала балериной. Красивая женщина, очень. Она привезла меня в Израиль в 98-м году. Мы хотели создать балет в Израиле. Это было невероятно трудно. Мы все делали своими руками. Илана ругалась с начальством, выбивала разрешения, боролась за помещение. Перед каждым спектаклем мы сами выстилали паркетный пол на сцене, вешали кулисы, возили декорации. Первые наши артисты были профессионалы из Большого и Мариинки, которые репатриировались в Израиль. Не лучшие, но образованные.

– И она покончила собой.

– Я ждал этого вопроса. Да, она покончила жизнь самоубийством, выбросилась с 23-го этажа, из окна нашего пентхауса. У нее была операция на сердце в Швейцарии, а потом нужен был быть курс длительной реабилитации, который она не захотела проходить. В итоге у нее образовались тромбы, после чего случился сердечный приступ. Ей запретили приближаться к балету. У нее была бешеная энергия, она была крепкая, как сталь. Она танцевала Саломею соло в течение двенадцати минут. У меня самая сложная вариация длилась пятьдесят шесть секунд. А она танцевала двенадцать минут. Это вам для сравнения. А после этого удара она стала сама на себя не похожа. До этого она была мотором, танком. А после болезни у нее ни на что не было сил. Началась депрессия, она чувствовала, что угасает. Это происходило на наших глазах, мы пытались ей помочь. Но это было бесполезно.

– Она сознательно пошла на этот шаг?

– Абсолютно. Она все подготовила. В компании уладила все финансовые дела, оставила предсмертную записку. У нас ведь остался сын. Тогда ему было два года. Он остался у ее родителей, в Швейцарии. Она все продумала. Это я ни о чем не знал.

– Как вы это пережили?

– Никому этого не рекомендую переживать. Но show must go on, как говорится. Меня спасла работа. Балет мне помог, как всегда.

– Вам было дано очень много. Огромный талант, всемирное признание, деньги, любовь. Но и очень много было отнято. Как вы думаете, почему так?

– Судьба. Это судьба, да… Эх, был бы я помоложе, я бы за вами приударил.

– Так я же танцевать не умею.

– Это не имеет значения.

– Но я ведь замужем.

– А разве это кого-то когда-то останавливало?

Сегодня Валерий Панов почти не ходит, живет в одиночестве. Но его по-прежнему спасает балет. И у него, как всегда, множество планов. Он собирается создать новую балетную компанию из лучших израильских танцоров, где одним из ведущих преподавателей станет его бывшая жена Галина. Он ставит спектакли не только в Израиле, но и в мире, а в конце года планирует принять участие в концерте, который Мариинский театр организует специально к его юбилею. Перед ним по-прежнему склоняются лучшие сцены мира, ему рукоплещет публика, и женщины, как и прежде, его обожают. Впрочем, как и он их. Я, конечно, не могла прийти на интервью с пустыми руками. И специально для Валерия Панова испекла пирожное Павлова.

Пирожное Павлова