Субботние беседы. Истории о людях, которые делают жизнь интереснее - Майя Гельфанд

я нигде не учился. Я пробовал, ходил на курсы, но понял, что это не мое. Я читал учебники, слушал музыку, переводил стихи, общался с людьми. Я до сих пор учу русский язык.

– Вы пытались писать по-русски?

– Нет, по-русски у меня не рождается ничего. Произведения рождаются у меня только на иврите.

– А вы сленг русский знаете?

— Конечно.

– А как вы переведете на иврит выражение «ни фига себе»?

– Любой перевод зависит от контекста. Если вы дадите диалог, где появляется эта фраза, я вам переведу его.

– А мат русский вы знаете?

– Я работаю в русском театре… Так что сами понимаете.

– Как вы попали в театр?

– У меня была тяга к этому миру, в котором официально разрешено врать. Я этим занимался много лет и стал настоящим профессионалом. В «Гешер» я попал, когда услышал, что их учитель иврита уехал за границу. Я пришел и предложил свои услуги.

– Вас не пригласили, вы сами пришли?

– Никто меня не приглашал. Я начал преподавать на следующий же день.

– У вас было специальное образование?

– У меня вообще никакого образования не было.

– То есть?

– Я даже школу не закончил.

– Вы серьезно?

– Да, меня выгнали.

– За что?

– За то, что я туда не ходил.

– Вам там было неинтересно?

– Мне там было категорически неинтересно, зато интересно было все остальное.

– Например?

– Ходить по улицам, думать, слушать музыку, читать, слышать людей.

– Мама с папой по голове не били за это?

– Били. Но я был шустрый.

– Вы быстро убегали?

– Да. А вообще я был очень проблемный человек. Очень.

– Вы были не такой, как все.

– А я хотел быть не таким, как все. Я этого добивался.

– Почему?

– Это вышло естественно. Я действительно был другой.

– Вы в шестнадцать лет уже поняли, что эта система вам не подходит?

– Я это понял намного раньше, но в шестнадцать лет я решил заявить об этом.

– Это был мужественный поступок.

– Я не знаю, я просто не мог по-другому. На меня орали, меня искали, за мной высылали полицию. Иногда я исчезал надолго, один раз даже на целый год. Я прошел все, чего боятся родители. Включая самые черные моменты, которые только могут быть. Но я был вынужден через это пройти. У меня не было другого пути.

– А почему вы не стали наркоманом, бомжом, вором и убийцей?

– У меня было хорошее воспитание. У меня была горячая восточная семья, которая каждый раз принимала меня, когда я возвращался, как уличный кот, домой. Кроме того, мне не нужны были наркотики для того, чтобы получить кайф. Я его ловил в книгах. Я всегда читал, я терял реальность во время чтения. Потом я начал сочинять, придумывать, писать.

– А потом переводить?

– Да, как-то сложилось, что я работал в разных театрах. А потом меня опять позвали в Гешер, чтобы перевести «Вишневый сад». Как-то постепенно я научился переводить, писать пьесы и в итоге стал главным драматургом театра и заведующим литературной частью. Сегодня я пишу, перевожу и адаптирую материалы для сцены. Работаю с Евгением Михайловичем Арье, который во многом поменял мою жизнь. Он выдержал меня все эти годы, дал мне работу, поддерживал меня, бросал мне творческие вызовы.

– Вы тяжелый в работе человек?

– Нет, нет. Я ведь не делаю кому-то одолжение. Я делаю то, что люблю. Я делаю это с удовольствием. Поэтому никогда не бывает такого, чтобы я кого-то подвел, не сделал чего-то в срок. Я очень тяжелый работодатель по отношению к себе. Я очень жесткий критик. Если в какой-то день я не писал, то к вечеру у меня начинается клиническая депрессия. Мне не нужен начальник, который будет надо мной стоять и требовать чего-то. Я сам себе самый строгий начальник.

– А вы когда-нибудь хвалите себя, говорите себе: «Ай, да Пушкин, ай, да сукин сын!»?

— Вообще писательство – это как качели. Один день ты чувствуешь себя гением, на другой день – полным идиотом. Я научился не верить ни тому и ни другому. Я и не гений и не ничтожество, а что-то посредине. Я делаю то, что делают еще миллионы людей в мире. Достаточно зайти в книжный магазин и понять, что ты не будешь менять мир. Но ты можешь изменить свой мир. Этого достаточно.

– Как вы меняете свой мир?

– У меня есть ощущение, что всегда в дверях стоит шестнадцатилетний мальчик с сигаретой в зубах (он тогда еще курил, я теперь уже бросил). Он смотрит на меня и говорит: «Ну, дядя, давай, напиши что-нибудь. А я, может быть, почитаю». Для меня важно, чтобы он прочитал.

– Вы все время в движении, вы чем-то заняты.

– Да, я делаю огромное количество проектов. Я очень занят в театре. Я пишу, перевожу, адаптирую, сижу на репетициях. Для меня работа с Евгением Михайловичем – это очень ценный опыт. Он не просто ставит спектакль, он создает целую планету, новую галактику. Он не умеет работать наполовину. Если по сценарию должен идти снег, то снег должен идти. Нужно принести снеговую машину, которая будет производить снег на сцене. И он того же требует от остальных: работать так, как будто завтра не будет. Как будто сегодня в последний раз ты выходишь на сцену и играешь. Арье – это человек, который все делает на очень высокой температуре.

– Получить признание от такого человека – это большое достижение.

– Конечно. Я уже десять лет работаю в этом театре и в этом режиме.

– Вы все начали делать очень рано?

– Да, я в театре с девятнадцати лет. В двадцать четыре у меня уже родился сын. Для Израиля это очень рано. У меня есть много знакомых, ровесников, которые все еще ищут себя, не могут найти. Я рано определился в своей жизни. Я знал, что буду писать. Я не знал, в каком это будет виде. Но я знал, что я буду писать, с четырнадцати лет. Никаких сомнений и поисков у меня не было.

– Рои, вот я написала пьесу. Что мне с ней делать?

– Посылайте ее в театр.

– В какой?

– Во все сразу.

– Но это страшно.

– Страшно? Что скажут нет?

– Да.

– Так вот я вам сразу говорю: нет.

– И что мне делать?

– Снова посылать. Снова писать. Работать, анализировать. Вам, конечно, скажут нет. Но есть шанс, что скажут да. Вы же пишите для себя, а не для кого-то.

– А как я могу понять: то, что я написала – это хорошо или плохо?

– А вы хотите, чтобы вам другие сказали?

– Да.

– Нет. Так это не работает. Это неправильно.

– А как правильно?

– Не знаю. Но если бы я ждал, чтобы мне кто-то сказал, что то, что я делаю – это хорошо, я был бы сейчас в глубокой ж..пе. Кто может оценить мою работу? Кто может сказать: это хорошо, а это плохо? Я очень рад, когда людям нравится то, что я делаю. Но я не могу умереть, если им не нравится. Если они держат кнопку, на которой написано: жив или мертв, то… нет, не дай бог. У меня есть друзья, к которым я прислушиваюсь. Но если им не нравится, это не значит, что мне тоже не будет нравиться то, что я сделал.

– Но любому человеку, который что-то творит, хочется, чтобы продукт его труда дошел до других людей.

– Да, но этих людей может быть восемьсот, а может быть двое.

– Это не имеет значения?

– Почти никакого.

– Почему?

– Ну, смотрите. У меня есть разные шапки: я – переводчик, я – писатель и я – драматург. Эти три человек получают совершенно разные деньги, разную славу и разные реакции. Переводчик, который переводил Пушкина, работал десять лет. Получил мизерные деньги, мог их вообще не получить,