Субботние беседы. Истории о людях, которые делают жизнь интереснее - Майя Гельфанд

– Это если мы говорим о юмористическом жанре. А если о прозе?

– То там совсем другая работа. Там я на скорость не работаю. Я пишу очень медленно, я совершенно не считаю себя обязанным писать каждый день. Я жду, пока оно само оживет внутри. И когда такое счастье, эта дрянь накатывает, и в тебе начинают жить какие-то люди, ситуации, персонажи, то выясняется, что это намного важнее того, что происходит вокруг. И ты живешь этим сюжетом, этими фразами. Более того, они продолжают жить во мне даже, когда я уже закончил писать. Это два разных вида писательского спорта, два разных способа существования.

– А вам не жалко тратить свое время, свою энергию, свой талант, в конце концов, на такие быстропроходящие вещи, как посты в Фейсбуке?

– Нет, не жалко. Это природа дарования такая. Я ведь пишу потому, что хочу это написать, а не потому, что сто восемьдесят тысяч моих подписчиков и еще несколько сот тысяч читателей сайта Эха Москвы ждут моего слова. Нет, я же не идиот. Если я исчезну, то огорчатся человек пятнадцать или сто пятнадцать, так что насчет мессианской роли я иллюзий не строю. Но я рад, что это прочтет моя целевая аудитория, которая привыкла к тому, что я реагирую на сложные общественные ситуации. У меня уже возникло обязательство перед этими людьми писать на злобу дня.

– А у вас не возникает ощущение, что тем самым вы отрываете время и силы от чего-то более важного?

– Нет, потому что, когда появится главное, я отложу все и буду писать.

– А как же ваши обязательства? Вы можете позволить себе молчание?

– Если говорить о большой литературе, о попытке прыгнуть в вечность, то это происходит со мной редко, и я перестал комплексовать по поводу того, что я не романист и не беллетрист. Повесть «Савельев», которую я считаю своей удачей, – это самоочистка. Если это честная проза, то это всегда психоаналитика. Ты разбираешься с собственной жизнью: с собственными грехами, с собственными рефлексиями. И поэтому я пишу очень медленно. Я не представляю себе, как можно сесть и за год написать шестьсот страниц. Это для меня абсолютно нереально. Из двух советов Олеши и Толстого я выбираю Толстого.

– Это какие советы?

– «Ни дня без строчки» и «Если можешь не писать, не пиши». Так вот я пишу, когда хочется. Когда я писал свою повесть, я полностью оторвался от Фейсбука и погрузился в работу. Но это происходит раз во много лет. Видите ли как, литературная работа – это работа с призраками, которые материализуются из жизни. Набор этих призраков – это вещь долгая, совершенно непредсказуемая. Как это происходит – тоже неизвестно, как Бог даст. У меня нет писательского мессианства, и это означает, что я не полагаю себя обязанным писать. Я гораздо больше в жизни писал, чем жил. У меня большой недобор в эмоциональной части.

– А что бы вы делали, если бы у вас была другая жизнь?

– Я бы потратил ее на романы, на путешествия, на приключения. Не на сидение за письменным столом. Я бы вел совсем другой образ жизни.

«Как я был палестинским беженцем»

Это со мною случилось, кажется, в семьдесят седьмом году. Режиссер Колосов снимал телефильм про то, как его жена, народная артистка Касаткина, будучи советским корреспондентом, гибнет в Бейруте.

Бейрут нашли в Троицком переулке – там были такие развалины, что никаких бомбежек не надо. Подожгли пару дымовых шашек, вот тебе и Бейрут!

Палестинских беженцев подешевле набрали в Институте культуры, и в ясный весенний день, за три рубля, я несколько раз сбегал из дымящихся развалин на тротуар, а народная артистка Касаткина за моей спиной раз за разом принимала смерть от израильской военщины.

Израильской военщиной были несколько здоровенных грузин, найденных ассистентами режиссера там же, в Институте культуры. И в целом тоже – очень правдивое кино получилось.

Виктор Шендерович, из книги «Изюм из булки. Том 1»

– У вас же типичная еврейская советская семья: один дед сидел, другой погиб на фронте, вы росли с бабушками. Вы – первое непоротое поколение.

– Да, это абсолютная норма для нашего поколения. Хотя опыт унижения был, и армейский, и школьный.

– Вы чувствуете какую-то связь со своим еврейством?

– Тут надо договариваться о терминах… Я не религиозный человек, я далек от этнической гордости. Для меня евреи, многозначительные радующиеся тому, что они евреи, подмигивающие и закатывающие глаза по поводу своей избранности, очень противны. У меня другой водораздел: прочитанные книги, этика, отношение к человеку, к меньшинствам, к Гитлеру-Сталину. Долгое время я был не большим любителем государства Израиль. Вообще, теоретически, люди не должны устраивать себе национальное государство. Это, конечно, вчерашний день человечества. Странно вообще об этом говорить через две тысячи лет после Христа. Но наблюдения за человечеством привело меня к простой мысли: если так получилось, что евреев продолжают уничтожать просто за то, что они евреи, то, наверное, правильно, чтобы была какая-то земля, где этот народ будет дома. При всем уважении к Америке, Канаде и всем прочим. Мы все знаем, что это до поры до времени. И в любую секунду может рвануть. И поэтому здравый смысл говорит мне, что Израиль – это очень хорошо.

– То есть еще через десять лет вы станете сионистом.

– Я не могу сказать, что у меня когда-то было резкое неприятие Израиля, у меня здесь родственники и знакомые. Но я не принимал эту идею. Но теперь я понимаю, что деваться-то некуда. Это как в шахматах, игра единственными ходами.

– А вы никогда не думаете о том, чтобы припасть к своему народу?

– Да я только об этом и думаю. А если серьезно, то еще раз объясняю: в моем понимании «мой народ» – это, конечно, русский народ. Я говорю на русском языке, меня сформировал Пушкин, и Шолом-Алейхема я читал в переводе. Поэтому я, конечно, русский человек.

– Вы в своей книге «Изюм из булки» написали такую фразу «Когда я слышу песни сестер Берри, я чувствую себя евреем. А когда слышу спиричуэлсы – чувствую себя негром». Вы действительно так чувствуете?

– Разумеется. А когда я слышу Пьяццоллу, то чувствую себя аргентинцем. Понимаете, культура принадлежит миру. Большой писатель перерастает свою культуру, поэтому Маркес не колумбиец, а Толстой – не русский.

– А Фейхтвангер большой писатель?

– Да, конечно.

– Тогда у Фейхтвангера есть такая фраза, смысл ее такой: как бы вы ни пытались стать «своим», вам рано или поздно напомнят, кто вы и откуда пришли. Вы не боитесь, что вам об этом напомнят?

– Мне об этом регулярно напоминают. И пока мне классе в четвертом не сообщили, что я жид, я об этом не знал. Но я, конечно, русский писатель. Я, разумеется, человек русской культуры. И то, что происходит в России, тревожит меня больше, чем то, что происходит в Израиле. Просто потому, что так получилось. Моя родина – Москва. Тель-Авив я обожаю, но дом в Москве.

«Я не немецкий писатель, а еврейский писатель, пишущий, к великому сожалению для себя на немецком языке… Я бы многое отдал чтобы писать на иврите, но иврита я не знаю так чтобы писать на нем. Действительно в начале мы все пытаемся быть интернационалистами, мультикультуристами и людьми нового века и новых идей… Но потом дым заблуждений рассеивается, и ты остаешься тем, кто ты есть, а не тем, кем ты пытался стать. Да, я пытался быть немецким и европейским писателем, но мне не дали им стать, а сегодня, я уже не хочу им быть…

Рано или поздно тебе говорят: не лезь не в свое. И тогда я иду туда, где мое. И пишу о моем. Так спокойнее. Так лучше. Для всех. И это происходит далеко не всегда потому, что я или кто-то другой этого хотел. Нет. Просто так распоряжается жизнь… И наши соседи… Немцы, австрийцы,