И жизнь, и слёзы, и любовь дома Рюрика - Юрий Николаевич Лубченков

как апофеоз этого похода, пленение Всеслава, которого взяли обманом, крестным целованием подтвердив с ним мир и дружбу. И тут же повязали вместе с двумя сыновьями, убив их телохранителей, тем самым нарушив клятву, и посадили в тюрьму-поруб в Киеве.

Владимир был потрясен: его отец и дяди – клятвопреступники.

И небо не разверзлось, не ударила молния – все идет, как будто так и надо, и вокруг довольные лица воинов, возвращающихся из удачного похода. Рушились последние душевные ориентиры. В сердце и в голове окончательно выкристаллизовывалось понятие о пользе как главном двигателе людских чаяний и деяний.

И как бы протестуя жизнью против усобицы – только рати прошлись огнем по Полоцкой земле, – в Переяславе скончалась мать Мономаха княгиня Анастасия.

Всеволод, выполняя долг порубежного князя, призванного жертвовать всем ради своей земли, взял в жены дочь хана донецких половцев, которую при крещении нарекли Анной. Владимир, опустошенный предыдущим годом, равнодушно принял новую женитьбу отца и сразу избрал с мачехой ласково-отстраненный тон: он уже не ребенок, а отрезанный ломоть, самостоятельный князь. И не его дело осуждать отца, еще не старого человека. Дело житейское. Что до степных кровей – дай Бог, чтобы сие хоть ненадолго оберегло границы Руси.

Но не оберегло, на следующий год на Русь пришли донские колена половцев, не желавших ничего знать о договорах донецких колен. На реке Альте хан Шарукан Старый разбил соединенное войско князей, и русские дружины рассыпались: Святослав с сыновьями – в Чернигов, а Изяслав, Всеволод и Мономах помчались к Киеву.

В этой бешеной скачке, когда за спиной все более явственно ощущалась наплывавшая половецкая мощь, Владимиру по-настоящему впервые стало страшно, ибо он впервые ощутил хрупкость своего бытия, могущего окончиться разом из-за одной удачно пущенной неведомой рукой стрелы.

А в Киеве его ожидали новый страх и новая ненависть. На этот раз к своим соотечественникам и соплеменникам, простым киевлянам.

Жители Киева, недовольные своим князем и напуганные близким соседством воинственных степняков, решили переменить властителя и освободили из поруба Всеслава, тут же провозгласив его киевским князем. Гнев Киева обратился на всех Ярославичей, но Изяслав, Всеволод и их сыновья успели в последний момент бежать из города.

По выходе из Киева князья разъехались. Путь Владимира лежал на север – в Ростов. Здесь он пробудет два года. В стороне от большой политики Руси, вершимой в Киеве.

Всеслав – потомок сына Владимира Святого и Рогнеды – Изяслава – князь Полоцкий, прозываемый Вещим и волхвом, просидел на киевском престоле семь месяцев. Был он князем по призванию и по сути: выпущенный из тюрьмы народом, он сразу принялся за несделанное и недоделанное Изяславом. Но половцев пока не было видно – и отличиться ему не удалось. Зато отличился средний из триумвирата Ярославичей – Святослав.

Самый властолюбивый из братьев, он оказался пока и самым удачливым в брани, когда половецкое войско – 12 тысяч конных, ведомое опытным их князем Шаруканом Старым, подошло к Чернигову, ему навстречу вышли три тысячи русичей. Вновь битва была на реке Снови. Черниговцы, воодушевленные словами своего князя, отразили пешей своей силой первые удары конных лав степняков, а в это время конная дружина ударила половцев в бок – под вздох. Еще непривычные к отпору воины Шарукана дрогнули – и побежали. Многие потонули в осенней реке, многих порубили, иных взяли в плен – для обмена на ранее уведенных русских.

Если бы то же выпало на долю Всеслава, может быть, и усидел бы он в Киеве. Так же, хоть по общему мнению княжил он хорошо и справедливо и этим княжением был награжден, что поверил крестному целованию (нарушившие же его Ярославичи справедливо наказаны), князь чувствовал себя в городе не совсем уютно. Он ощущал себя всегда и прежде всего полоцким князем, за земли эти он держался и бился отчаянно. Князем дружины – воинов своих никогда не бросал. Они знали это, любили Всеслава и готовы были идти за ним всюду. И князь им верил, в остальных – сомневался.

Но все же он вывел войско киевлян к Белгороду, навстречу Изяславу и польскому королю Болеславу, вызвавшемуся помочь родне и брату по власти. Войска встретились под вечер, но не бились, решив, что утро вечера мудреней. И, действительно, ночью Всеслав, боясь неожиданностей от непредсказуемых киевлян, тайно ушел из войска. В Полоцк. Войско, оставшееся без предводителя, бодро разбежалось по домам – биться уже было и не за что.

Горожане, не медля, отправили гонцов к Святославу и Всеволоду, прося заступиться за город перед вернувшимся великим князем.

Братья уговорили Изяслава не мстить Киеву, что тот, собственно, и не собирался делать, будучи по натуре отходчивым человеком.

Выполняя общую просьбу, он даже не ввел в город войско Болеслава, разослав его по окрестным селам, большую же часть отправив домой.

Перед Изяславом в Киев вошел его первенец – Мстислав. Он похватал и казнил несколько десятков застрельщиков грабежа княжеского дворца, собрал почти все разворованное, а вскоре пошел походом на Полоцк и выгнал оттуда Всеслава. И сел там князем. Святослав добился, что его сын Глеб стал княжить в Новгороде, а сыну Всеволода – Мономаху – достался Смоленск. Русь была умиротворена – сыны Ярослава поделили ее всю. И в ней установился хрупкий мир.

Мир сверху, но не снизу – Альта отозвалась по всей Руси: утих сам Киев, но не Киевская земля, решившая, что слишком прижали ее богатые и сильные люди.

Смоленские земли, ростово-суздальские, Белоозеро, Новгород – везде простые люди, не желая платить дани и налоги, шли на власть. Где с гневным словом, а где – с рогатиной и топором. И везде их вели волхвы, радетели дедовской веры, при которой жилось лучше и вольнее. И везде мятежи утихали, когда власти удавалось схватить и казнить волхвов-вдохновителей и руководителей мятежа. Понемногу это удалось всюду – к 1072 году везде была тишина.

Ярославичи, утихомирив землю, решили дать ей новый устав и добавили к Русской правде отца свой закон. Защищавший каждого русича, его жизнь и имущество. Но богатых – больше, поскольку и добра у них больше, да и нужнее оно князьям. Новый закон-устав был обширнее, чем Ярославов, тщательнее и детальнее разработан. Он демонстрировал собой, что Русь – государство – не стоит на месте, но движется, как и все иные державы. Туда, где все равны перед законом, закон суров, но это закон, и есть перед ним более равные.

Так же, как каждый князь – князь, но есть и лучшие. Это подтвердят