И жизнь, и слёзы, и любовь дома Рюрика - Юрий Николаевич Лубченков

с князем Болушем, властителем неизвестного доселе племени Степи, именуемого половцами. Именно половцы (так звали их на Руси, сами они называли себя кипчаками), сменив на границах Руси печенегов, на полтора века станут главной опасностью Киевской державы.

Опасность постоянная, неизбывная, уже долгие столетия иссушавшая людские души и грозившая ежечасной гибелью. Степь жила своей непонятной русичам жизнью, всем своим укладом являя антагонизм со своими оседлыми соседями, ибо глазам степняка-кочевника было больно, когда даже на самом горизонте он видит кибитки соседа. Он хочет быть наедине со своими стадами и своей степью, и в каждом он видит своего врага-конкурента. В каждом, кто даже живет с ним одинаковой жизнью; в оседлых же соседях он видит единственно свою законную добычу, ибо там, у оседлых племен, он может отобрать все, что нужно для жизни и что не производят в Степи, занятой войной и кочевьем.

Жить на границе с подобными соседями, когда границы проходят в основном лишь в твоей голове, – удел не слабых духом людей. Осторожный в междукняжеских спорах Всеволод не был трусом. он был смел высшей смелостью мужчины, который уверен в себе и знает, что сможет защитить свой род.

Спокойное мужество отца – лучший пример для сына, из которого хотят воспитать воина. И пример, достойный для подражания. Храбрый воин, осторожный, разумный и расчетливый политик, примерный семьянин, всегда ласковый, ровный, спокойный, широко и разносторонне образованный человек. Таков был отец Мономаха. Иное дело, что ему не всегда хватало энергии и напористой властности, но это уже не его вина – обделила судьба.

Зато этим же она в полную меру наделила самого Владимира, и он с ранней юности станет правой рукой отца во всех державных начинаниях.

А рядом с отцом мать – также разносторонне образованная и умная, так же, как и муж, поневоле искушенная в интригах, но не в каких-то патриархально-домашних, а в интригах византийских, интригах как особом искусстве, как неприменном атрибуте поведения для всех желающих выжить и властвовать. И все это постепенно будет передано сыну. Вместе с неизбывной любовью к восточной утонченной роскоши и раздумчивым чтениям вслух (отец читал, как правило, про себя).

И на это накладывалась краса окружающего мира, поражающая воображение величественность Киева (куда Владимира начали брать отец с матерью с раннего возраста). И тут же – Степь.

Маленький княжич видел, какие усилия прикладывает его отец к обороне порубежья. И как яростно старается вся земля в подготовке к будущим войнам (никто не сомневается, что они будут, но жизнь от этого не заканчивается, а лишь наполняет радостным смыслом каждый мирно прожитый день). Переяславские землекопы, древоделы, камнесечцы работали не покладая рук, обновляя грандиозные Змиевы валы, с незапамятных времен отделявших Русь от Степи. Дозоры всегда были начеку, до боли в глазах высматривая весь степной окаем. Дружина, состоящая из воинов, готовых к любым битвам, ежедневными изнурительными тренировками доводила до совершенства свое нелегкое мастерство.

К этому готовили и самого Владимира, недавно прошедшего обряд пострига (оставшегося со времен языческих, когда ребенку оставляют лишь длинный локон и впервые сажают на коня, тем самым показывая, что в роду появился мужчина, после чего мальчик переходит из ласковой атмосферы женского терема матери в руки дядьки-пестуна, который отныне готовит из него воина. Отсюда и пословица: «невеста родится, а жених на конь садится»).

Военное воспитание маленького Владимира происходило на глазах старшей дружины Всеволода (а часть ее – и лучшую – составляли прежние приближенные Ярослава, не пожелавшие служить Изяславу и уехавшие в Переяславль вместе с Всеволодом), которые служили ему образцом храбрости и осторожности, мудрости и беззаветности, источником знаний и умений, необходимых для воина и властителя.

Всей своей жизнью они учили его, что кто смел – тот и съел, что главное – это сила: если ты получил что-либо вооруженной рукой, то после ты всегда найдешь слова, оправдывающие это и доказывающие необходимость сего деяния. Ибо победителей не судят, победитель всегда прав. Если он достаточно силен, чтобы всегда быть готовым доказать, что он – именно победитель. Этому же учил его и отец, подкрепляя свои собственные мысли вычитанным из многих умных книг, ибо он знал пять языков – греческий, латинский, немецкий, венгерский и польский (не считая разговорного половецкого), а книги этих народов в избытке были наполнены подобной мудростью. Слышал Владимир подобное и от матери, которая, говоря об истории византийских правителей, иногда в увлечении рассказывала такое, что лишь недоуменный ужас в глазах сына заставлял ее останавливаться.

И все вместе – и родители, и их советники – внушали ему мысль, что князья – не такие люди, как все, что им в силу тяжести их державного служения позволено больше, нежели всем иным прочим простым людям, ибо их поступки влияют на судьбы государства и поэтому не могут быть судимы обычным судом.

А в подтверждение этому Мономах вспоминал свой первый выезд в 1059 году в Киев, где собрались все Ярославичи, все, происшедшие от его корня, и то, как они смотрели друг на друга, – как сидящие в засаде пардусы, каждый ожидая от каждого подвоха, каждый не любя каждого. И как здесь он впервые увидел в отце не обычного мягкого книгочея, а такого же, как все, державного князя, угрюмо-недоверчивого и напряженного, хитроумного и внешне-спокойного: броня эпической выдержки, которую он носил в Переяславле, где был он первым и не надо было демонстрировать иное, здесь приоткрылась, и он явил собой подлинный облик власти.

Великий князь Всеволод Ярославич. Художник В.П. Верещагин

А за всей колготней и осторожными подставками Ярославичей с безразличием наблюдал изможденный старец с кипельно-белой длинной бородой – брат Ярослава Мудрого Судислав, выпущенный племянниками из поруба. Чтобы тут же уйти в монастырь. (А ведь он мог – и это понимали все – по обычаю и закону претендовать на киевский стол, но за ним не было силы, а стало быть, и никаких прав.)

Впечатления накладывались на впечатления, мысли и образы начинали властно формировать скорого властителя. Впечатления разные…

Вот впечатления от посещения храмов и чтения душеспасительных книг православных. Скромное убранство небольших переяславских церквей и ошеломляющее впечатление от Киевской Софии с ее поистине византийским, императорским великолепием и роскошествами. Этот завораживающий глаз и душу блеск Софии накладывался и дополнялся горячими рассказами матери о Софии Царьградской, о прочих храмах и монастырях византийских.

Добавим к этому и такой факт: у одного из ближайших бояр Всеволода, варяга Шимона, были золотые венец и пояс с иконы Спасителя, привезенные