И жизнь, и слёзы, и любовь дома Рюрика - Юрий Николаевич Лубченков

И поразило Владимира то, что разговоры старец вел с отцом не отвлеченно-высокие, которые были бы скучны и во многом непонятны мальчику, а житейские, насущные, ибо Феодосий понял невысказанную просьбу Всеволода вложить в душу сына добрые зерна на долгие годы. И говорили они о том, что было близко каждому русичу – большому и малому (и по годам, и по чинам), а особенно тому, кто живет по соседству со Степью. Разговор шел о княжьих раздорах, обидах и дружбах, о степняках-кочевниках, о том, когда их можно ожидать и все ли сделано для их достойной встречи.

Говорили два человека, призванные Богом отвечать за безопасность земли, за ее строение и процветание, а третий – будущий ее оберегатель и строитель – слушал, затаив дыхание, не все еще ясно понимая, но чувствуя каждой жилкой, каждым ударом сердца свою причастность к этой беседе. В беседе звучала тревога – Степь все больше бродила, и хмельная ее сила, выплеснув через край, скоро должна была достичь и пределов соседей. Это понимали и воин, и монах. Как и то, что от судьбы не уйдешь и что напасть должно встречать во всеоружии.

Разговор оказался вещим – о скором 1061 годе летописец позднее напишет: «Пришли половцы впервые на Русскую землю войною». Да, в январе 1061 года половцы, предводительствуемые ханом Искалом, обрушились на земли Переяславского княжества.

Всеволод вывел свою дружину на защиту земли, но ее было мало – каждый князь в своем уделе, у каждого своя дружина, и хоть знали все, что новая опасность грядет вскоре из Степи, у Всеволода были лишь его воины – у иных князей почему-то свои заботы.

2 февраля была сеча. Кочевники, навалившись массой, смяли дружину переяславцев и заставили ее отступить, но не смогли принудить к бегству. Русичи отходили, огрызаясь вооруженной рукой, и Искал не захотел бросить под их мечи своих воинов, предпочтя сохранить все силы на облаву земли. И половцы широко растеклись по селам и деревням княжества.

Дружина, поредевшая, в порубленных панцирях и кольчугах, в своей и чужой крови сумела пробиться к городу. Ворота со скрипом затворились за воинами, которые не поднимали виноватых глаз на горожан. С так же низко опущенной головой и Всеволод вошел к себе в терем.

Это было оглушающим впечатлением для Мономаха, привыкшего видеть до этого в отце всегда только победителя. Видя его поникшую фигуру, он внезапно и, по сути, впервые почти по-взрослому ощутил кровное родство с этим смертельно вымотавшимся человеком, родство не с гордым и мудрым, счастливым и богатым князем, а с проигравшим сражение, обесчещенным чужой удачей воином. Как говорится, «полюбите нас черненькими, – а беленькими нас всякий полюбит». Его любовь к отцу вспыхнула с новой силой, и он поклялся быть всегда ему и во всем помощником.

Владимир понял, что в мире есть зло, от которого трудно найти защиту, он видел, как в тревоге притих дворец и весь город. Но защита есть – это твое и только твое мужество и воинское умение совокупных сил. Ибо один, равно как и немногие, не совершит великого – для этого нужно единение, о котором забывали его дяди и иные родственники, жившие вдали от Степи, за спиной Переяславля. И стало понятнее, почему незадолго до этого отец, явственнее других ощущавший яростное и обжигающее дыхание степняков, показывал ему, как легко сломить один прут из веника и как сложно даже погнуть их, соединенных воедино.

И еще понял он, что есть сила, слепая, грозная, не знающая жалости и пощады, которую ни уговорить, ни умолить, ни обойти, которой можно противопоставить только такую же силу. И даже большую, если ты хочешь не только умереть, защищая себя, свою семью, свой дом, свою землю, но и победить. И что в борьбе с этой силой нет запрета – проиграешь, и никто не узнает твоих аргументов, ибо не будет тебя, имеющего их, и что самое главное – это победа, победа добытая любым путем и любыми средствами.

(Именно поэтому, в последующие годы воюя с Всеславом Полоцким, он воевал не только с родней, желавшей воли и самоправства, но и с князем, который, требуя этой воли, ослабляет Русь и ставит под удар внешних сил. И для борьбы с подобным хороши все средства – и сам Мономах, первым изо всех русских князей, приглашает в свою дружину в качестве вспомогательного войска тех же самых половцев, ибо верит, что, не добившись сейчас единства и мира, завтра князья рискуют увидеть степняков на Руси уже не в роли приглашенных отрядов, а в роли победителей. Иное дело, что Всеславу обидно – не он будет первым на Руси, хотя и мог бы по уму и иным достоинствам, но тут уж судьба – и сам Мономах не первый, а лишь подручный у своего дяди, киевского князя Изяслава, но он, Владимир, вырос на порубежье и лучше прочих знает, что бывает, когда на границе не хватает сил.)

Он понял, что будет беспощаден к себе и другим еще в том же 1061 году – половцы вскоре, замерзнув в сожженных русских деревнях, ушли на привычный им более юг, а Всеволод – дабы закалить душу княжича и подготовить его к будущим державным трудам, – взял его с собой в объезд по разоренной округе. Остовы печей и обгоревшие бревна вчерашних жилищ, трупы, замершие в самых причудливых позах и – почти все – с оружием в руках, скорбные лики избегнувших смерти, но не избегнувших разора запали в душу Мономаха. Как и жизнеутверждающий стук топоров по разоренным деревням и селам. Как и слезы на глазах отца, когда он видел, во что обратилась его земля, и когда он слышал стук этих топоров, строящих новую жизнь, жизнь, полную вчерашних опасностей и невзгод. Но и вчерашних надежд на счастливое завтра.

А отец в те дни учил Владимира, что жизнь – она разная.

Недавно мы побили торков, сегодня побили нас, и так будет еще многажды. Главное – остаться в живых, дабы начать все заново.

Главное – сохранить даже при поражении достаточно сил, чтобы начать. Но и главное – не жалеть себя в битве, ибо тогда, сохранив жизнь, потеряешь уважение земли, и она отвернется от тебя. И ничто после тебя не спасет от позора и забвения. Поэтому князь в бою – первый. Но, идя в бой первым, он должен и на затылке иметь глаза, дабы видеть все, что