П.С.И.Х.0. Том 2 - Никита Клеванский

с ловкостью куницы, и отбирала мяч у мальчиков на голову выше себя просто потому, что оказывалась ближе к земле. Там, где мяч, собственно, и находился.

Дважды она обокрала Антона, и на втором разе он даже остановился.

— Каунис, ты откуда такая?

— Из десятого, Антон, как и ты.

— Я в смысле, ты где так наловкалась?

— У меня три брата. — Милана пожала плечами и побежала дальше.

— Милана, я тебя обожаю! — заорал ей вслед Гусев.

— Марк, ты вообще-то в защите!

— Я могу защищаться и обожать одновременно! Одно другому не мешает!

К двадцатой минуте счет был уже восемь-три, и стало окончательно ясно, что мы горим.

Меня это, надо сказать, нисколько не смущало.

Неделю назад моя команда тоже проиграла, только с отставанием всего в шесть очков, что для баскетбола — мизер, и весь класс потом еще долго обсуждал ход матча. Сегодня нас возили, как хотели. Разница в счете была огромная, а орали, свистели и требовали судью на мыло ровно с тем же азартом.

Значит, дело не в счете вообще. Дело в том, что двадцать с лишним человек одновременно занимались одним и тем же и им это нравилось.

Отдельно я отметил, что как капитан за две попытки не выиграл ни разу. Отметил и отложил в сторону, потому что мяч в этот момент летел мне в голову.

Паша в воротах творил чудеса. Из восьми пропущенных четыре не взял бы никто, а в остальном он защищал створку всеми возможными способами и частями тела. Ногами, руками, животом, спиной, а один раз даже лицом, после чего с минуту сидел на полу и объяснял, что все нормально и он просто отдыхает.

— Паштет, дыши! — кричала Аделаида с интонацией прапорщика из «9 роты», зачем-то давя ему на грудь. — Дыши, я сказала!

— Отстань, я дышу.

— Ты не дышишь, ты сипишь.

— Это одно и то же.

— Это разные вещи, Паштет. Я, между прочим, в медицинский собираюсь.

В целом, на мой взгляд, все шло довольно хорошо, но за две минуты до звонка случилось то, из-за чего этот урок запомнился мне надолго. Да и остальным, думается, тоже.

Мяч ушел в аут от ноги Кати Ярош. Вбрасывал кто-то из мальчиков Антона. Вбросил коротко и неудачно, и мяч выскочил в центр, где никого не было.

Никого, кроме Кости Орлова.

Костя весь урок отыграл вполсилы. Бегал, отдавал пас, но излишне не напрягался. Иногда даже ходил шагом, из-за чего несколько раз получил нагоняй от капитана. Теперь же он принял мяч в центре зала, поднял голову и увидел перед собой свободное пространство.

И Костя рванул! Совсем не так, как бегал предыдущие двадцать минут. Плечи вперед, глаза горят, шаги — прыжки, а руки заработали словно крылья. С его ростом и комплекцией это выглядело как разгоняющийся мусоровоз, остановить который сможет только стена или штраф гаишника.

Двое моих попытались его перехватить и не успели.

Кто-то заорал.

Костя вышел один на один с Пашей. Пашины перчатки поднялись, ноги согнулись, и он сделался ровно вдвое шире, чем секунду назад.

А Костя вложил в удар всю душу. И может быть, даже больше. Он бил с размаха, с доворотом корпуса, и с каким-то хитрым подвыверотом, словно брал уроки у мастеров шаолиня, и теперь настал час показать всем свое мастерство.

Мяч прошел под перчаткой, вильнул боком и влетел в сетку.

А кед взорвался.

Именно взорвался — другого слова я подобрать не смог. Подошва разошлась от носка до середины с треском, с каким отрывают скотч. Только громче. Верх лопнул по боковому шву, а задник отлетел отдельно и проехал по паркету метра два.

Костя по инерции сделал шаг.

И встал.

Правая нога у него стояла на паркете практически босая. Синий носок, а в нем дыра на пятке и вторая на большом пальце. Крупная, с рваными краями.

Кто-то охнул. Несколько человек громогласно расхохотались, потому что взорвавшийся кед выглядел и правда эффектно. Другие аплодировали шикарному голу.

Вот только Косте было не до того.

Шея и уши у парня налились ярко-красным цветом, и пятна поползли под ворот толстовки. Плечи дернулись вперед и вверх, спина согнулась, и он стал ниже сантиметров на пятнадцать, будто пытался сложиться внутрь себя. Голова опустилась.

Костя присел на корточки и начал собирать ошметки обуви. Подобрал задник, поднял кусок подошвы, стянул с ноги остатки ткани с завязанным в бантик шнурком и, держа все это в охапке, прижал к животу.

По сторонам он не смотрел. Ни на смеявшихся, ни на ворота, ни на меня.

Потом он коротко всхлипнул, выпрямился, дошел до скамейки, шагая босой ногой прямо по обшарпанным доскам, схватил рюкзак и вышел прочь.

Дверью за собой он не хлопнул. Просто прикрыл.

А я стоял и смотрел ему в спину.

Обида — вероятность 97%.

Но на что обижаться? Мяч в сетке, гол засчитан, счет девять-три, все честно, они победили.

Инвентарь тоже не пострадал.

Кед его собственный, а значит, никакой ответственности перед школой.

Выходит, дело в смехе.

Обиделся, что засмеялись. В семнадцать лет над людьми смеются каждый день, и большинство переживает это более или менее спокойно, но у некоторых, видимо, повышенная чувствительность. Я мог бы легко исправить это к следующему уроку в четверг. Поговорить с весельчаками, они извинятся, и вопрос закрыт.

Такая у меня получилась версия. Стройная, как и все предыдущие. Кто молодец? Я молодец.

Психо молчал.

Ни задания, ни подсказки, ни намека. Ни одной реплики, хотя порой он комментировал даже то, как я держу вилку.

— Психо.

Тишина.

— Психо, ты вообще там есть?

[ Есть.]

— И все?

[ И все.]

Я обернулся к классу. Двадцать с лишним человек стояли по всему залу и молчали. Паша так и сидел в воротах на коленях, стянув перчатку. Милана смотрела в пол. Аделаида — на дверь.

Варя тихо подошла сбоку и сказала негромко, чтобы услышал только я:

— Роман Дмитриевич, у него других нет.

Прозвенел звонок.

Класс расходился тихо. Обычно после урока раздевалка гудела минут пять, и сквозь дверь долетали обрывки детских споров, смех и что-то похожее на визг бензопилы. Но сегодня лишь единицы продолжили общение как ни в чем не бывало. Пробовал шутить Гусев. Аделаида что-то сказала Милане. Милана не ответила.

Я пытался заставить мяч вращаться на пальце и ждал.

Логика подсказывала,