П.С.И.Х.0. Том 2 - Никита Клеванский

Заготовок у меня имелось три штуки, включая заход через больную спину, и ни одна не понадобилась. Психо в свое время утверждал, что честность статистически дешевле. Похоже, в кои-то веки его статистика совпала с реальностью.

Петр Николаевич помолчал, глядя на меня снизу вверх, и в третий раз посмотрел на часы. Что-то в них его, видимо, убедило.

— Двенадцать-пятьдесят… — повторил он со вздохом, будто прощаясь с местом у окна. — Поеду на следующем. Заходите.

Он отпер дверь обратно и щелкнул выключателем. Под потолком рядами загорелись лампы, и половина начала неистово моргать, словно подмигивая в эпилептическом припадке. Который мог бы случиться у какого-нибудь неподготовленного психа. Но не у меня. Я же уже почти нормис.

Внутри пахло опилками, лаком и почему-то яблоками. Вдоль стены выстроились верстаки с тисками, а над ними на щитах висел инструмент — каждый на своем гвозде в нарисованном контуре. На стенде у двери соседствовали график кружка, объявление о конкурсе скворечников и плакат по оказанию первой помощи при поражении током. Судя по расположению, поражение током планировалось сразу после скворечников.

— Ну. — трудовик-ОБЖшник поставил сумку на верстак и поправил очки. — Теперь подробно. Что за труд, кто отрабатывал и почему я об этом узнаю последним.

Я изложил подробно: субботник, чужой газон у погоревшего дома, сегодняшняя бумага, моя попытка застать его в понедельник. Петр Николаевич слушал, разбирая на столе какие-то бруски, и кивал в такт.

— Газон, значит. — подытожил он. — Видел я тот газон. Прилично сделали, поди ж ты. Ладно, физкультура. Скажу честно: эти долги мне самому, как гвоздь в ботинке. Там же не программа, а проект. Творческая, понимаешь, работа. Они мне в мае сдали шесть табуреток, на каких сидеть страшнее, чем…

— Прошу прощения, но я обещал закрыть ОБЖ. — аккуратно перебил я. — Труд — только Гусеву.

— ОБЖ? Ну там тоже забот хватает. Они мне по группам планы эвакуаций делали. С замером этажей. А на первом лестницу перекрыли и… и вот таскается этот хвост с мая. А возиться с балбесами мне охоты никакой. У меня дача. Отработали? Отработали. Все, закрыто. Давайте список.

— Список дам. Сейчас напишу. Есть листочек?

— Ишь ты! Быстрый какой! — хмыкнул мужчина. — У меня встречная просьба будет. Поможете станок починить. Токарный, вон тот, у окна. Там вдвоем надо: одному держать, другому крутить. Самому никак. Ученикам такое не доверишь — потом пальцы по всему классу собирать. Опять.

— Опять?

— Шутка.

Пауза после этих слов повисла длинноватая для шутки. Ну да не мое дело.

Станок оказался токарным по дереву, годов выпуска примерно брежневских. Задняя бабка у него не фиксировалась, и все лечение сводилось к тому, чтобы один человек удерживал кожух, пока второй, лежа на полу, затягивает разболтанный крепеж в позе, не предусмотренной природой для человеческого скелета.

Держал я. Крутил Петр Николаевич. Разговор шел кусками, от усилия к усилию.

— Левее возьмите… во-от так. ОБЖшника нам, между прочим, лет пять обещают. Отдельного.

— И как?

— И кряк. Никак. Совмещаю. — снизу донеслось кряхтение и скрежет. — Раньше тут четыре станка стояло. Теперь полтора. Этот вот — половина.

— А вторая половина где?

— Вторая половина, молодой человек, ушла туда же, куда пол-этажа на первом. — он выбрался из-под станка, сел на пятки и вытер лоб запястьем. — Вы человек новый, вам простительно не знать. Держите крепче, еще два оборота… Был у нас до Людмилы Анатольевны директор. Деятельный мужчина. С размахом. С амбициями. Решил себе на первом этаже дворец построить. Сауна, бассейн, зимний сад, бильярдная на четыре стола.

— Бассейн?

— Ну а как же. Мне монтажник рассказывал, лично трубы видел. Четырехметровой глубины чаша, с подсветкой. А чтобы народ мимо не шастал, он взял и лестницу целиком выпилил. Между первым и вторым. Пришел я как-то в понедельник — а лестницы нету. Учителя, значит, в обход через вторую, дети в обход, а ему нормально, у него отдельный вход планировался. С колоннами.

— И где теперь этот директор?

— А кто ж его знает. Говорят, в Сочи, санаторием руководит. — Петр Николаевич снова полез под станок. — Оборудование тогда списали половину, под шумок. И станки мои туда же уехали, на этот его дворец. Может, он на них сейчас балясины точит… Так, отпускайте потихоньку. Потихоньку, я сказал!

Я отпустил потихоньку. Бабка держалась.

История получалась занятная. В версии Людмилы Анатольевны фигурировали кабинет, диван и двадцать кубометров пустоты, а бассейнов, зимних садов и колонн не значилось. Либо кто-то из них ошибался, либо привирал, либо всего понемногу. Уточнять я не стал. В том числе потому, что человеку, живущему внутри обсуждаемого «дворца», задавать наводящие вопросы не с руки.

— Давайте список. — сказал трудовик, поднимаясь и отряхивая колени. — Кого там закрывать?

Я продиктовал по памяти фамилии с субботника и добавил сегодняшних, включая Гусева. Петр Николаевич записал их карандашом на обороте какого-то чертежа, перечитал, хмыкнул и убрал листок в нагрудный карман.

— Гусеву передайте, чтоб табуретку все-таки доделал. Не для зачета. По совести.

— Передам.

— Ну и все тогда. — он подхватил сумку с черенками. — Приятно, знаете, иметь дело с человеком, у которого руки не из карманов растут. Заходите, если что. — трудовик тыльной стороной ладони хлопнул себя по шее.

— Не пью. — мгновенно отозвался я.

— Ишь ты. Ну и правильно. Но с Геной повеселее было.

+4 к Адаптации. +2 к Социальному взаимодействию.

Эх, опять эмпатия отстает.

Руки я отмывал в туалете дальше по коридору. Машинное масло с металлической пылью покидать меня не желали категорически, а мыло в мыльнице походило на всплывший по весне труп, так что отдирал я их чуть ли не зубами, попутно глядя, как серая вода закручивается в слив. Но, вроде, справился.

В столовую я спустился в четверть второго.

Шел шестой урок. Зал стоял пустой, и кое-где стулья уже подняли на столы ножками вверх. С кухни доносился грохот противней и обрывки радио. На раздаче мне без энтузиазма выдали гороховый суп, оказавшийся к этому часу скорее гороховым пюре, второе и компот.

Алены не было. Ни за учительским столом, ни за каким-либо еще.

Я приземлился возле сцены и пообедал