Японское Аненербе. Оккультизм и супероружие на службе империи - Юми Мацутои

В выпуске Tokyo Journal за май 1994 года было опубликовано интервью с профессором Цунеиси Кэйити, известным исследователем Отряда 731, в котором он говорил о родственниках, заинтересованных в дальнейшей идентификации останков, найденных на строительной площадке в Токио. Некоторые из них, по его словам, написали письма, которые были лично доставлены членами группы граждан Синдзюку в Министерство иностранных дел. Затем, в 1993 году, по словам Цунеиси, члены той же группы отправились в Харбин и пригласили одного из родственников посетить выставку Отряда 731 в Японии. С помощью группы женщина, которую они пригласили, попыталась посетить Министерство здравоохранения, но ей было отказано в приеме и в праве увидеть кости.

Еще с 1945 года японское правительство последовательно отказывается признавать, что японская армия проводила эксперименты на людях и занималась биологической войной. Признание того, что кости принадлежат жертвам Отряда 731, означало бы признание полувековой лжи. Это также подняло бы вопрос компенсации. Однако, пока Япония не сделает какого-то конкретного признания того, что она сделала во время войны, она, похоже, обречена на вечный остракизм.

Это может показаться жалким актом мести из могилы; жертв можно рассматривать как тех, кто вернулся, спустя годы после своей мучительной смерти, чтобы принести небольшие страдания политической элите Японии.

Хироси Акияма. Особый отряд 731[19]

Должность с неизвестными обязанностями

Я попал в Маньчжурию в конце марта 1945 года по мобилизации учащихся. К этому времени Япония уже потеряла Манилу, остров Иводзиму, американская армия приближалась к Окинаве. Несмотря на это, я, тогда еще подросток, ученик четвертого класса средней школы, верил в конечную победу Японии. Несколько моих товарищей оставили школу и добровольно записались кто в авиацию, кто в специальные офицерские училища. Я тоже твердо решил посвятить себя великому делу защиты родины и при первой возможности поступить в армию.

И вот однажды классный руководитель вызвал меня и спросил, не хочу ли я пойти в армию добровольцем. Никаких подробностей он мне не сообщил, а только намекнул, что придется ехать в Маньчжурию, в Квантунскую армию. Это как раз совпадало с моей давней мечтой попасть на материк. Я находился под влиянием модных тогда военных рассказов и авантюрных романов о похождениях японцев на материке, но больше всего на меня действовали открытки, которые присылал служивший на ЮМЖД брат. Виды на этих фотографиях были очень похожи на те прекрасные картины, какие я рисовал в своем воображении. Да и рассказы брата во время его приездов на побывку разжигали мое мальчишеское любопытство.

– Да, я хотел бы поехать туда, – ответил я. И учитель тотчас послал меня домой заручиться согласием родителей и велел к вечеру вернуться в школу с окончательным ответом.

Мой старший брат служил в армии, и от него давно не было вестей, поэтому родители, естественно, не хотели отпускать меня. Правда, отец протестовал не так уж сильно.

– Видно, уж ничего не поделаешь, коль ты решил ехать… – сказал он, но мать пыталась уговорить меня остаться.

– Все равно тебя скоро призовут, так зачем же очертя голову лезть в добровольцы?

Однако я твердо решил ехать, и все увещевания матери, которую беспокоила моя судьба, не могли изменить моего решения.

– Раз все равно придется ехать, так не лучше ли сделать это раньше? Так можно быстрее продвинуться по службе, – сказал я родителям.

Настояв на своем, я поспешил обратно в школу и сообщил учителю, что родители согласны. Учитель провел меня в приемную, где нас ждал вербовщик из армии, объезжавший средние школы ближних префектур.

Вербовщика звали Накано. Он являлся младшим армейским чиновником («ханнинкан») и носил нагрудный знак – белую звезду на темно-зеленом фоне и погоны с одним золотым просветом. Я с большой завистью смотрел на него, стараясь представить себе, как сам буду выглядеть в такой же великолепной форме.

– Учитель рассказал мне о твоих успехах в учебе, – ласково обратился ко мне Накано. – Такие молодые люди нам нужны. Мобилизация учащихся, которую мы проводим, равносильна призыву на военную службу, и ты должен гордиться этим…

Накано расспросил меня о состоянии здоровья, о семье, но о том, что мне хотелось знать больше всего, – о моих будущих обязанностях, – не сказал ничего определенного. Он вручил мне триста пятьдесят иен на подготовку к отъезду и предупредил:

– Жди повестки и будь готов отправиться в любой момент.

В то время триста пятьдесят иен были большими деньгами, и такая крупная сумма невольно вызывала какую-то тревогу даже в моей детской душе. Мне было известно, например, что старший сын наших соседей, который, окончив среднюю школу, поступил на службу в сельскую управу, получает всего тридцать пять иен в месяц, а месячное жалованье директора начальной школы было что-то около ста иен. «Что бы это значило? Интересно, что же мне придется делать?» – спрашивал я самого себя.

– Ну, Хироси, у тебя будут, наверное, очень серьезные обязанности… Мы тебя хорошо соберем в дорогу! – сказали мне дома.

– Правда, сейчас ничего не купишь ни за какие деньги, – жаловалась соседям мать. Казалось, она была даже расстроена тем, что мне выдали столько денег. Может быть, ее страшила мысль, что эти деньги зачтут потом как компенсацию, которую получают родные погибшего. В самом деле, о каких расходах на так называемое «снаряжение в дорогу» могла идти речь, когда за деньги нельзя было достать не только одежду или обувь, но даже сладостей.

Об отъезде меня известили открыткой через четыре дня. Отец, обычно не баловавший нас своим вниманием, на этот раз заявил:

– Я пойду проводить тебя!

В пальто с бамбуковыми пуговицами, одетом поверх ученической формы из грубой материи темно-зеленого цвета, по рисунку напоминавшему москитную сетку, в ботинках старшего брата я покинул родной дом. Стоя у ворот, мать долго провожала меня взглядом. Вместе с отцом я пришел, как было указано в открытке, в городскую гостиницу.

Там уже было трое подростков. Один из них, Кусуно, оказался моим земляком, двое других были родом из соседней префектуры. В сопровождении родных, кроме меня, пришел только один Кусуно,