Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

«Голос Г. В. – запечатленный на магнитофоне, но машина всех интонаций не передает. Анекдоты, всякие истории в его передаче – интонационно богаче, обильнее его литературных бесед. Есть какая-то ситцевая простота в его подражаниях народному говору Есенина или пареньков, обольщаемых генералами. Безо всякой – всегда нестерпимой – стилизации – ентот, евонный. Он без этих натуралистических штрихов прекрасно обходится… а только слегка тянет – медленно, с какой-то развалкой, простодушно-лукаво растягивает речь: “Хорошо с барином в баню ходить – заодно и помоешься…” (петерб<ургский> анекдот). Лукавый огонек в светлых глазах и все тот же безукоризненный пробор навощенных волос.

Г. В.: Пойдешь в отель с мальчишкой, вот ты уже в комнате и думаешь – зачем все это, противно.

Я: Зачем же ходите?

Г. В.: Вполне резонное замечание… А вот хожу, и сам не знаю почему».

В поздней переписке Иванов о небанальной гендерной культуре и ее связи с литературой говорит с отчетливой неприязнью. Вот характерный пассаж из письма Владимиру Маркову от 7 мая 1957 года:

«На этом специфическом соусе и развело по-моему нынешнее обожание Штейгера. И мне, как раз поэтому, оно малость противно. Судите сами какой-то “Вестник педераста” 3/4 последнего № Опытов. Отчаянная тапетка (никогда его не встречал) Иваск, старый матерый волк сих дел Адамович, трагикомический роман в письмах – “Царь Дуры” Цветаевой великовозрастная Марина Цветаева, захлебывающаяся от истерической страсти к самому недоступному для нее объекту в мире: чистенький вылизанный [?], всюду где можно продушен баронок […]. Тут же между ног вьется отнюдь не баронок и так подлиза с потными латышскими лапками из того же семейства. Не хочу сказать лично о Штейгере-поэте плохо – он мне скорее нравится. Но этот посмертный триумф одного из наших “своего”, тонко понимающего по пародии Измайлова “прелесть губ мужских и усатых” – ощущаю как какую-то профанацию имени поэзии. Всегда вертелся в этом обществе – и сохранил отвращение. Долго объяснять почему. О не за сам факт. Но так уж устроен мир. Эти люди даже на большой высоте (вроде А. Жида или Пруста) все какие-то мелкие душонки и занимаются своею мелкой душонкой. Ну нельзя Пушкина вообразить педерастом…»

Иванов не спешит осуждать «старого матерого волка» Адамовича, честно говорит о том, что и сам «вертелся в этом обществе». Но здесь об Адамовиче сказано достаточно мягко, учитывая его дореволюционную репутацию. Поэту явно неприятно вспоминать о минувших днях и собственных сомнительных приключениях. Именно тогда они с будущим старым матерым хищником познавали теневую сторону мира.

Похождения Иванова и Адамовича не были секретом в литературном мире. Бенедикт Лившиц в мемуарах «Полутораглазый стрелец» со вкусом описывает знаменитую «Бродячую собаку». Вот появляются «первые номера»:

«Затянутая в черный шелк, с крупным овалом камеи у пояса, вплывала Ахматова, задерживаясь у входа, чтобы по настоянию кидавшегося ей навстречу Пронина вписать в “свиную” книгу свои последние стихи, по которым простодушные “фармацевты” строили догадки, щекотавшие только их любопытство.

В длинном сюртуке и черном регате, не оставлявший без внимания ни одной красивой женщины, отступал, пятясь между столиков, Гумилев, не то соблюдая таким образом придворный этикет, не то опасаясь “кинжального” взора в спину».

А в дальнем углу подвала обитает непоправимый «второй поэтический сорт»:

«Лоснясь от бриолина, еще не растекшегося по всему лицу, украдкой целовали Жоржики Адамовичи потные руки Жоржиков Ивановых и сжимали друг другу под столом блудливые колени».

Руководство «Бродячей собаки», несмотря на декларируемую тонкость вкуса и презрение к затхлой буржуазной морали, не жаловало подобные экзерсисы:

«Ахматова, Гумилев, Зенкевич, Нарбут, Лозинский были в подвале желанными гостями. Но на Мандельштама и Георгия Иванова, друживших с нами, Пронин посматривал косо. Он, бедняга, слабо разбирался в тонкостях литературных направлений и поневоле ориентировался на побочные признаки».

Кто-то может указать на нелепость приписывания «побочных признаков» Мандельштаму. Так оно и есть. Иванов познакомился с Мандельштамом в том же знаковом для него 1912 году. Знакомство перешло в дружбу. В первой книге мемуаров Одоевцевой есть эпизод, в котором Мандельштам сетует на охлаждение чувств старого друга:

«– Но знаете, – продолжает он доверчиво, – они действительно не любят меня. Прежде любили, а теперь нет. В особенности Гумилев. И Жорж тоже разлюбил меня. А как мы с ним прежде дружили. Просто не разлучались. Я приходил с утра. Он всегда вставал поздно. Вместе у него пили чай и отправлялись вместе на целый день. Всюду – в “Аполлон”, и в гости, и на вернисажи, и в “Бродячую собаку”. Если поздно возвращались, я у него ночевал на диване. Ни с кем в Петербурге мне так хорошо не было, как с ним. Он замечательный. Я его совсем не за его стихи ценил, нет. За него самого. А теперь внешне все как будто почти по-прежнему, но настоящей дружбы уже и в помине нет. Они все очень изменились. Я пытаюсь найти объяснение».

Да, в те чудесные, еще довоенные, времена Иванов и Мандельштам стали неразлучными. Они даже завели себе общую визитную карточку. Осип Эмильевич – большой поклонник античного мира – с легкостью принял правила предложенной игры. Иванов и Мандельштам изображали влюбленную пару. Маскарад закончился достаточно быстро, когда «картинку» оценил Гумилев. Фраза «Осип, это не твое» поставила точку в дерзком эксперименте.

Надежда Мандельштам, не любившая Иванова («пошляк», «парикмахер», «мелкий эстрадник») за его мемуарный очерк о муже, привела в воспоминаниях эпизод, доказывающий, что Осип Эмильевич «не такой»:

«Мандельштам смеялся, когда они не вовремя пришли к одному из участников “Цеха” (к Георгию Иванову) и попали на скандал между ним и его покровителем. “Мы, акмеисты, этим никогда не занимались”, – твердит восьмидесятилетний Зенкевич и хохочет, вспоминая молодость. Поэзия играет третьестепенную, а может, и никакую роль в его рассказах, добродушных и милых, а позу Ахматовой у камина он запомнил навсегда, как и “шалости” Георгия Иванова, своеобразным способом добывавшего деньги на легкую жизнь и кукольные костюмчики. Повествуя о приключениях этого героя, Зенкевич тут же отмежевывается, напоминая, что Георгий Иванов только член “Цеха”, не больше…»

Перед тем как покинуть страну, Адамович выпустил свой второй сборник с говорящим названием «Чистилище». Открывается книга посвящением: «Андрею Шенье». Понятно, что оно относится к Гумилеву. Нужно сказать, что участники Цеха поэтов достойно проводили своего вождя. Иванов на правах наследника подготовил и выпустил три книги старшего товарища. В начале 1922 года в издательстве «Мысль» выходит «Стихотворения. Посмертный сборник», который на следующий год с дополнениями переиздается. Параллельно со вторым изданием стихотворений «Мысль» выпускает «Письма о русской поэзии» – сборник критических статей Гумилева. Его также составляет