Философия моря - Гунтер Шольц

этого тезиса разворачивается совершенно иначе. Согласно Канту, мы не в состоянии познать природу саму по себе, она всегда появляется лишь в рамках какой-то нашей человеческой установки, однако согласно Шопенгауэру, ядро природы нам очень близко, а именно: в качестве слепой воли к жизни, в качестве стремления к самосохранению и особенно в качестве полового влечения. Это подлинное ядро природы, вызывающее к жизни все вещи, заставляющее их вступать в спор и вновь погибать, Шопенгауэр называет «мировой волей». Это не божественный принцип, а скорее дьявольский, он производит невыразимые страдания. Однако за счет эстетической сферы человек может освободиться от него. Согласно Шопенгауэру, в чувстве прекрасного и возвышенного мы освобождаемся от слепой, бессмысленной воли и переходим в область представления, к познанию вечных «идей» и всеобщих форм вещей. Эстетическое переживание психологически объясняется как освобождение от давления инстинктов и борьбы за существование. Чем больше воля к жизни чувствует себя под угрозой, тем большее усилие требуется к тому, чтобы перейти к познанию идей. В этом преодолении себя возникает чувство возвышенного. Перед лицом угрожающей природы мы поднимаемся над инстинктом жизни, над темной мировой волей в нас и погружаемся в составляемую нашим представлением сферу только кажимости и познания, – это амбивалентное чувство, ведь, с одной стороны, нас еще терзает воля к жизни, а с другой – уже манит освобождением познание.

Шопенгауэр также иллюстрирует свои мысли о возвышенном, подробно описывая открывающийся с берега вид истерзанного ураганом моря:

Волны, огромные, как дома, подымаются и опускаются, всей своей силой разбиваясь о крутые скалы и высоко вздымая пену; воет буря, ревет море, молнии сверкают из черных туч, и раскаты грома заглушают бурю и море. Тогда в невозмутимом зрителе этой картины двойственность его сознания достигает предельной отчетливости: он чувствует себя индивидом, бренным явлением воли, которое может быть раздавлено малейшим ударом этих сил; он видит себя беспомощным перед этой могучей природой, подвластным ей, отданным на произвол случайности, исчезающим ничто перед исполинскими силами; и вместе с тем он чувствует себя вечным спокойным субъектом познания, который в качестве условия объекта является носителем всего этого мира, и страшная борьба природы есть лишь его представление, сам же он в спокойном восприятии идей свободен, чужд всякого желания и всякой нужды. Вот полное впечатление возвышенного [49].

Здесь, как у Канта, чувство возвышенного объединяет различные стремления нашей души, однако Шопенгауэр в описании отказывается от разумного понятия бесконечного. Ему достаточно противопоставить сознание малости и угрозы тому познанию, за счет которого ужасная действительность превращается в только лишь «представленный» мир. Возникает вопрос, способен ли переход к познанию объяснить это чувство и не открывает ли именно познание реальные опасности. Но философия Шопенгауэра здесь, как и в других местах, скрывает гораздо больше сложностей, чем позволяет предполагать ее часто восхваляемый язык: дьявольская мировая воля с ее бессмысленным порождением и разрушением порождает всё-таки прекрасный порядок идей и телесных форм, вершина которого – человек, способный отрицать всемогущую волю. Пессимистическая философия Шопенгауэра во второй половине XIX века привлекла к себе большое внимание, он оказался одним из самых популярных философов как таковых. И в других философских течениях того времени множились голоса, отказывавшие чувству возвышенного в доступе к бесконечному, отбирая у него тем самым явный или скрытый религиозный характер [50].

Отказ от религиозно окрашенного восприятия моря отражен и в ставшей знаменитой переписке 1923 года между двумя друзьями, Роменом Ролланом и Зигмундом Фрейдом [51]. Французский поэт, почитатель музыки, занимавшийся индийской мистикой, писал своему другу, что тот в своей критике религии совершенно упускает из виду нечто важное, а именно источник религиозности в душе человека. Этим источником, как сообщает Фрейд, для Роллана было «чувство, которое он назвал бы ощущением „вечности“, чувством чего-то безмерного, безграничного, словно „океанического“» [52]. Когда Роллан объясняет религиозное чувство вечности ссылкой на океан, он подразумевает установку мышления, для которой море было соединено с понятиями бесконечного и возвышенного. Однако это чувство возвышенного уже потеряло характер само собой разумеющегося. Фрейд ответил своему другу Роллану, что у себя он подобного чувства не может констатировать. Созерцание моря, очевидно, тоже уже не вызывало у Фрейда никакого глубокого чувства.

Философия XX века мало интересуется эстетикой природы, категория красоты, во времена Платона занимавшая наряду с благом и истиной центральное место в размышлении, теряет свое некогда великое значение. Существуют даже словари философии, где нет отдельной статьи о прекрасном. Философия постмодерна проявила новый интерес к возвышенному, но обнаружила его в произведениях искусства, не в природе. Если возвышенность моря перестает, как кажется, быть темой философии, это должно иметь основания. Выявила ли философия XVIII и XIX веков всё значимое, что можно сказать об эстетике моря? Или картина моря во всеобщем мировоззрении настолько изменилась, редуцировавшись до дешевых путей следования контейнеровозов и удобного места сброса мусора, что оно не может больше переживаться и мыслиться как возвышенное? Или, может быть, навязчивые наглядные карты, рекламные проспекты и календари настолько коммерциализировали и опошлили взгляд на море, что мы не в состоянии более наблюдать нетронутой настоящую природу и предпочитаем отвернуться? Нет сомнений в том, что наше сегодняшнее отношение к природе определяется яростным злоупотреблением и сентиментальным чувством. Если тем самым оказалось вытеснено то отношение восхищения, которое было предметом философской эстетики, то это лишь подтверждает мысль Канта и Гегеля: возвышенность природы – это, по существу, продукт духа, интерпретирующего ее как возвышенную и способного толковать ее как-то иначе. Уже Фишер, со всей отчетливостью поставивший в своей эстетической системе вопрос о прекрасном и возвышенном в природе, в дальнейшем скорректировал свое намерение: природа не входит вовнутрь системы эстетики, поскольку всякое эстетическое восприятие природы имеет скрытое или явное отношение к искусству, управляющее нашим созерцанием [53]. Он подчеркивал, что тем самым он ни в коем случае не стремится оспорить эстетический характер природы. Если и сегодня многие люди неторопливо и восхищенно созерцают море, то это свидетельствует о его правоте. Море непрестанно вдохновляет поэтов и живописцев на создание новых произведений.

Возвышенный характер моря никогда не был абсолютно бесспорным. Как упоминалось, Кант писал, что вид бушующего океана «ужасен», вследствие чего возвышенное чувство коренится в сверхчувственной способности, которую море только высвобождает. Вайссе, философ, славивший красоту целостного универсума, в 1830 году упоминает в качестве примера для наиболее ужасающей стороны природы «мировой океан, чье однообразие превосходит однообразие любой пустыни суши», он представляет собой «во всякое время отвратительное явление». «Ужасное в природе», характер которого – глушь и пустыня, так же, как и «прекрасное в природе», свойственно природе