Философия моря - Гунтер Шольц

был академическим философом и не хотел таковым быть: он считал себя художником, ради литературы вынужденным к философствованию. «Море (Бортовой журнал)» – тому пример: это мысли, облаченные в языковую художественную форму, поэтическая проза автора, рефлексирующего над своей жизнью.

Уже первые фразы звучат загадочно:

Я вырос в море, и бедность моя была роскошной, затем я потерял море, и вся роскошь мира показалась мне серой, а нищета невыносимой. С тех пор я пребываю в ожидании. Я жду кораблей, которые доставят меня обратно, в морские дали, домов у воды, прозрачных дней[56].

Конечно, Камю вырос рядом с морем, недалеко от средиземноморского побережья Северной Африки. Его родители жили в бедном районе Алжира. И когда он пишет: «Я вырос в море», то тем самым он хочет сказать, что сама по себе пространственная близость к морю не может в достаточной мере отразить внутреннее влияние моря на его формирование, что Средиземное море определяло характер всего региона. Море подразумевает здесь Алжир, его родину, в которой всё, и даже бедность, имело ценность и без которой богатство в Париже не имеет значения. Итак, эссе начинается с ностальгического взгляда на светлое, солнечное побережье Средиземного моря, на котором Камю провел свою молодость. Камю включил это эссе в свой сборник «Лето», в котором ему важно было удержать свет средиземноморского пространства. Это эссе он написал, когда уже жил в Париже, где чувствовал себя несчастным, хотя и стал там очень известным писателем благодаря роману «Чума», за который несколько лет спустя получил Нобелевскую премию. Море было для него освобождающей противоположностью на фоне суеты большого города. Именно давящий городской быт оказался причиной того, что в его представлении осталось живым свободное солнечное море.

Насколько сильно Камю почитает море, видя в нем Божественную руку, дарующую укрытие и примиряющую со всеми превратностями и напастями, становится ясно лишь в конце эссе. В воспоминаниях о вечере на берегу Средиземного моря Камю заключает:

Знание, что тягучие сладкие ночи и после нас будут возвращаться на землю и на море, помогает умереть. Великое море, всегда изборожденное, но непорочное – вот во что я верю. А еще в ночь. В своих стерильных бороздах море омывает, насыщает, освобождает нас и помогает устоять на ногах. В каждой волне обещание, вечно одно. О чем же шепчет волна? Если бы мне пришлось умирать в окружении холодных гор, в безвестности, отвергнутым своими родными, обессиленным и опустошенным, море в последнее мгновение наполнило бы место моего уединения, подставило бы плечо, приподняв меня над самим собой, и помогло бы умереть без ненависти [3].

Камю избегает слова «возвышенное», но мысль о возвышенном присутствует в приведенных строках: море в его величии, непрерывности, неизменности возвышает меня надо мною, заставляет забыть все споры, всё одиночество, всю ненависть и даже собственную смерть делает терпимой и приемлемой. Благодаря великой вечной природе конфликтный, конечный, незначимый мир человека погружается в реку забвения. И даже в высях, в горах или в тюремной камере море всё еще живо благодаря силе представления, оно даже здесь оказывает освобождающее воздействие. Едва ли можно говорить о море с большим почтением и поклонением: отношение к морю Камю – религия, «религия ночи», подразумевается, естественно, единственная религия во тьме бытия.

Последние строки выдают, что эссе касается не только моря:

В полночь я в одиночестве бреду по берегу. <…> Простор и тишина сообща давят на сердце. Внезапно вспыхнувшая любовь, некое большое творение, какой-то решительный поступок или преображающая мысль в иные мгновения дают то же ощущение невыносимой тревоги одновременно с неотразимой привлекательностью. Восхитительное ощущение ужаса бытия, изысканная близость опасности, чье имя нам неизвестно… Так что же значит жить? Идти навстречу гибели? Что ж, тогда снова, без передышки, пойдем ей навстречу[57].

После пустой строки, действующей подобно длинному тире, автор последним предложением добавляет: «Мне всегда казалось: я живу в открытом море и мне грозит некая опасность, но в то же время я нахожусь в самом сердце по-королевски ослепительного счастья»[58]. Это придает сказанному новое, неожиданное звучание. Если в набросках о морском путешествии речь об опасностях не шла, то теперь сама значимость моря обнаруживается как опасная, как прекрасный образ над бездной. Так море создает крайне двоякий опыт: оно одновременно и завораживает, и несет смерть. Именно поэтому оно становится картиной жизни. Снова и снова всплывает в этом эссе мысль о смерти. Уже в начале речь идет об умерших друзьях на кладбище; штиль ведет к замечанию, что на «морском основании» расположена «царская усыпальница»; наконец, море, будучи «религией ночи», облегчает смерть. Если «жизнь» столь же двояка, что и море, то речь идет обо всём мире, в котором мы живем. Камю рассказывает о любви и распрях матросов, это выглядит так:

В тот день я узнал мир таким, каков он есть, я решил свыкнуться с мыслью, что его благо в то же время и пагубно, а его злодеяния спасительны. В тот день я понял, что есть две правды, одна из которых никогда не должна быть озвучена [4].

И это говорит автор, который в 1942 году, во время Второй мировой войны, в своей работе «Миф о Сизифе» назвал основную характеристику человеческого бытия абсурдной и объяснил абсурдность как диссонанс между чувственным ожиданием человека и его миром. Тогда единственную серьезную философскую проблему он видел в самоубийстве. Эссе «Море» показывает, как за это время расширилась его философская перспектива. Жизнь в его глазах дает теперь опыт не только постоянного разочарования, но и счастья, как, например, любовь к «одиночеству моря», которая заставляет Камю написать: «Я обручаюсь с морем». В конечном итоге это «королевское счастье» ведет к гибели. Следствием подобной интеллектуальной позиции может быть отказ, уход, но он совершенно невозможен. Опасное счастье жизни должно быть принято и одобрено: «ринемся в бездну». Это утверждение жизни, как того требовал еще Ницше. Камю держал портрет этого философа в своем рабочем кабинете.

И у Ницше море пробуждало крайне двоякое впечатление, оно было для него притягательно прекрасным и одновременно откровенно ужасным. Поэтому и его высказывания о море столь двояки. С одной стороны, мы читаем у него практически признание морю в любви. Заратустра говорит: «Ну что ж! Здесь моя скала, а там море; оно подкатывается ко мне, косматое, льстивое, верный, старый, стоголовый чудовищный пес, любимый мною» [5]. И поскольку Ницше любил море, он искал его близости; один из афоризмов в «Веселой