Философия моря - Гунтер Шольц

Сократа заставили выпить яд, Зенона истязали пытками. «Поэтому не должно вызывать удивления то, что в житейском море нас треплют бури, нас, которым в наибольшей мере свойственно вызывать недовольство наихудших [из людей]» [32]. Затем она объясняет ему, что он совершенно напрасно положился на Фортуну, слепую богиню счастья в двойном обличье. Она по своей сути всегда непредсказуема, иначе она не была бы судьбой. Чтобы подчеркнуть это, философия предоставляет слово самой богине непостоянства. И богиня счастья поучает Боэция, что люди никогда не бывают довольны, им всегда недостает добра: «У моря есть право то ласкать взор ровной гладью, то ужасать штормами и волнами. Неужели только меня ненасытная алчность людей обязывает к постоянству, которое чуждо моим обычаям?» [33] Философия подтверждает это, используя и стихотворную форму: вещи в этом мире всегда непостоянны, и из-за этого весь мир неоднозначен и изменчив, как характер моря, следовательно, мы не можем ожидать в нем длительного счастья:

В прозрачной тишине искрится море,

Спят волны неподвижны.

Но часто Аквилон вздымает бури,

Срывая пену яростно.

Всё в мире этом так непостоянно,

Подвержен переменам свет.

Поверь, судьбы мгновенны, преходящи

Дары, как мимолетный сон! [34]

Это учение об изменчивой, как море, судьбе было типично для стоиков. Но Боэций, глубоко воспринявший философию Платона и уже соприкоснувшийся с христианской теологией, направляет мысль в новое русло. Высшее благо и желанное счастье – это не добродетель, но Бог, которому мы должны стать причастны. Он – исконная родина, откуда мы все произошли, и он же «тихая гавань», к которой нам следует направляться в бурном плавании жизни. То, что мы называем судьбой, зависит от божественного провидения. Бог «кормчим веслом добра» управляет всем и никогда не позволит злу одержать победу. И так как Бог «один», он и есть «единство», то и все вещи он собирает в единую упорядоченную взаимосвязь. Ему мы должны быть благодарны за то, что любовь удерживает людей и все вещи в мирном порядке; любовь – и это было сказано уже в диалоге Платона «Пир» – это космический принцип, который укрощает даже разбушевавшееся море.

И не дозволено суше

В водный простор разгоняться.

Связью единой скрепляет

Всё лишь любовь в этом мире,

Правит любовью и морем,

И даже небом высоким.

<…> Любовь та

Правит одна небесами [35].

Боэцию известно иное, нежели стоикам, твердое основание по ту сторону от всех колебаний и метаний: единый Бог. Столь же твердо он верит в бессмертие души, устремляющейся назад к Богу. Поэтому всё христианское Средневековье так высоко ценило эту книгу. Боэций приступает к обсуждению и новых трудностей: существование зла в мире и сомнительность человеческой свободы. Этим вопросам стоики уделили в свое время мало внимания, но они оба интересуют философию до сих пор. Опасностей и страданий у человека в новых условиях не становится меньше, однако бурное море судьбы воспринимается теперь как наказание или средство воспитания доброго Бога, представляющего собой надежную гавань и цель жизни. Благодаря этому страдания переносятся легче. Плавание по морю жизни является возвращением в небесную гавань.

Августин, идеи которого были знакомы Боэцию, видит это так же. В одной из ранних рукописей Августин изображает философствование в виде плавания на корабле по притягательному, но опасному морю и выделяет три типа мореплавателей: первые – боязливые, не решаются выйти из гавани и предупреждают других о подстерегающих в море опасностях. Другие, устремляясь к удовольствию и почестям, выходят далеко в открытое море и забывают отечество, но попадают в беду при отсутствии попутных ветров, и лишь морской шторм может приблизить их к цели. И, наконец, есть те – Августин причислял к ним и себя, – кто не забывают свою цель и свою родину, но претерпевают бесчисленное множество испытаний и лишений и добираются до долгожданного отечества лишь благодаря вмешательству судьбы. Это отечество есть познание Бога как основы истины. Философия и жизнь тут настолько тесно переплетаются, что морские опасности обозначают и ложные философии, и прелести жизни, а «благочестивая жизнь» подразумевает познание Бога. Несчастья и неудачи в море жизни суть средства воспитания, как и в стоической философии, но теперь они – еще и вмешательство Бога ради возвращения заблуждающихся людей к истине [36].

Позднее Августин весь мир назовет опасным, ужасным, ненавистным морем [37]. Тогда верили в то, что море населено жуткими чудовищами [38], к которым относился и дракон хаоса Левиафан, монстр, которого часто идентифицировали с дьяволом. Так и мир для Августина характеризовался дьявольскими вмешательствами, будучи поэтому полным зла и ужаса. Критический взгляд Платона здесь еще более усиливается. Однако это не вредит мысли Августина о добром, управляющем Боге, скорее обосновывает Его необходимость в качестве спасителя. Теперь на обратной стороне всякого зла, причиняющего страдания, известен гарант спасения от него.

Безбрежное плавание

Философское Просвещение XVII–XVIII веков с его убежденностью в силе человеческого разума в конце концов разобралось с дьяволом и очистило море от фантастических чудищ. Ужасный Левиафан, морской змей из библейской Книги Иова, в философии государства Томаса Гоббса становится символом суверена, который своей властью должен заботиться о мире между гражданами. Как уже говорилось, море дало философии Нового времени шанс наладить мировую торговлю, которая соединяла бы народы, стало местом островной утопии, предметом эстетической рефлексии. Однако зло и страдания никуда не исчезли. Попытки перенести с помощью революций счастье с вымышленных утопических островов в действительность вызывали новые кровопролития, и даже те, кто не был вынужден страдать от социальных бед, часто не были даже отдаленно счастливыми. Море, в свою очередь, не только обеспечивало отдыхом и наслаждением природой, но, как и прежде, служило причиной многочисленных смертей. Поэтому оно в обновленной форме продолжало быть источником образов постоянной угрозы человеческой жизни. Даже дьявол возвратился, пусть и переодетым. Он обнаруживается, например, в поэзии Бодлера и в философии Артура Шопенгауэра.

На первый взгляд, видение Шопенгауэром человеческого путешествия по жизни ничем не отличается от видения стоика Сенеки:

Жизнь большинства людей – это лишь постоянная борьба за самое это существование, и они заранее уверены, что выйдут из нее побежденными. И то, что заставляет их упорствовать в этой трудной битве, есть не столько любовь к жизни, сколько страх смерти, которая, однако, неотвратимо стоит за кулисами и каждое мгновение может войти. Сама жизнь – это море, полное водоворотов и подводных камней,