Философия моря - Гунтер Шольц

Это обратная сторона освобождения, следствие разрыва с традиционными убеждениями, долгое время бывшими само собой разумеющимися: страх, полное отсутствие связей и ориентации парализуют, подобно клетке, но возврат к оставленным формам культуры, в том числе и к религиозным, уже невозможен, поскольку они окончательно разрушены.

Как и Карл Ясперс, с которого начиналась эта глава, Фридрих Ницше связывает с морем мысль о бесконечном. Однако их отношение к этому понятию различно, даже контрадикторно. Ясперс всё еще примыкает к тем традициям, в которых бесконечное – это идея разума или даже божественного и Бога, колоссальная, великолепная идея, превосходящая способности нашего рассудка и силы воображения. Приведенные доказательства возвышенности моря это показали. Поэтому море у Ясперса, будучи репрезентантом бесконечного, хоть и вырывает нас из обыденности, но не внушает страха. У Ницше же бесконечное таит в себе опасность и ужасает, таково и море. Его стихотворение «К новым морям», написанное от лица Колумба, демонстрирует это с достаточной ясностью [44]:

Вдаль – хочу я: и отныне

Только выбор мой со мной.

Мчится в пагубные сини

Генуэзский парус мой.

Всё блестит мне быстротечно,

Полдень спит в объятьях дня —

Только глаз твой, бесконечность,

Жутко смотрит на меня!

Книга Ницше «Утренняя заря» завершается вопросом, не потерпим ли мы, «воздухоплаватели духа», не имеющие конечной цели перед глазами, но стремящиеся всё дальше через моря, моря и моря, крушение, столкнувшись с бесконечностью? [45] Если в устремлениях и жизни нет никакой цели, тогда жизнь подобна морскому плаванию без гавани, и бесконечное море – наш конец. Становится понятно, что «нет ничего более устрашающего, чем бесконечность». Ницше совершенно последовательно связывает море с мыслью о смерти. В афоризме «Мысль о смерти» припоминается шумная, суетливая жизнь в узких городских улочках. Это звучит так:

Мне доставляет меланхолическое счастье жить в этом лабиринте улочек, потребностей, голосов: сколько наслаждения, нетерпения, ненасытности, сколько жаждущей жизни и опьянения жизнью обнаруживается здесь с каждым мгновением! И, однако, скоро настанет такой покой для всех этих шумящих, живущих, жаждущих жизни! Взгляните, как стоит за каждым его тень, его темный спутник! Всегда, как в последний момент перед отплытием эмигрантского судна: имеют сказать друг другу больше, чем когда-либо, время теснит, океан своим пустынным молчанием нетерпеливо ждет за всем этим шумом – столь ненасытный, столь уверенный в своей добыче! [46]

Ницше приветствует, даже радуется тому, что ради жизни эта печальная истина просто игнорируется.

Упрощенно Ницше и Ясперса можно противопоставить друг другу таким образом, что у Ясперса бесконечное – это всё еще трансцендентное и тайна, которая дает человеку опору, а у Ницше оно потеряло эту связь и потому остается пустым и темным, вызывает страх. Всякая определенность, все конечные цели оказались сомнительными. Это цена, которую мы платим за прощание с твердой землей связывающих, но вместе с тем и поддерживающих традиций, за выход в открытое море свободы.

Убеждения такого рода обнаруживаются не только у Ницше. Еще один философ, современник Ницше, внятно назвал имя этой двусторонности эмансипации современного духа от старых практик мысли и поведения. Это Вильгельм Дильтей. Он писал, что науки, особенно исторические исследования, релятивизирующие всё, – это «освободители человеческого духа». А затем добавлял: «Но где те средства, которые позволят преодолеть грозящую разразиться анархию убеждений?» Неуверенность, в которую повергает нас научный прогресс, проявляется уже хотя бы в том, что больше нет однозначного отношения к жизни. Дильтей отмечал: «Более усердно, чем когда бы то ни было раньше, наше поколение стремится читать в таинственно непостижимом облике жизни с улыбкой на устах и печалью в глазах» [47]. У Боэция амбивалентным ликом обладала Фортуна, богиня счастья, правителем мира однозначно был Бог, высшее благо, и собственная душа могла освободиться от двусмысленностей. У Дильтея и Ницше сама жизнь стала непрозрачной и многозначной, философия более не может заглянуть за ее кулисы, в этом заключается ее новый базовый принцип. Так как каждый сам и есть жизнь, он несет в себе самом собственную неисчерпаемость. В этом ощущается интеллектуальная близость морю: у Ницше оно такое же двусмысленное и неисчерпаемое, как и сама жизнь. Напрасно искать надежную опору что в одном, что в другом.

Философ Ганс Блуменберг назвал такое положение дел основной чертой модерна. Его книга «Кораблекрушение со зрителем» начинается со сцены, которую Лукреций использовал для демонстрации философского отношения к миру: с наблюдения с безопасного берега за тонущим кораблем [48]. Гердер цитировал это место в качестве примера созерцания возвышенного моря [49]. Блуменберг же показывает, как использовался и варьировался в истории духа этот мотив, иллюстрирующий отношение человека к миру и к собственному бытию. Тем самым он приводит пример для собственного тезиса, заключающегося в том, что философия не может отказаться от образных высказываний, от метафоричности, ведь иначе она потеряет способность точно высказываться, концентрированно формулировать накопленный опыт: все философские понятия в конечном итоге восходят к образному языку. Его небольшая книга завершается теоретическими рассуждениями по этому поводу. Параллельно Блуменберг разъясняет, как изменилось отношение человека к миру. Человек – ранимое существо, знающее о конечности своей жизни, ищущее твердую точку опоры. В современности он более не может наблюдать за потоком исторического развития с безопасной дистанции; напрашивается мысль о том, что и сам наблюдатель – лишь еще одна волна в потоке истории [50]. Эссе Блуменберга именно этими словами описывает возникновение модернистского сознания, к которому относится новейшая философия, убежденная в относительности и неснимаемой «историчности» всех наших интерпретаций мира и бытия.

Когда речь шла о Гераклите, мыслителе непрерывной текучести, и о его непреходящей востребованности, возникал вопрос, растворяет ли поток непрерывных изменений само представление о том, что всё течет, или же оно останется неизменным. Этот вопрос, конечно, касается и историчности человека и его культурного мира: является ли она тоже лишь исторической, относительной, обусловленной временем, или эта гипотеза ложна? Если мы убеждены в том, что всё подчинено потоку истории, то не следует ли из этого необходимость не просто что-то знать об истории, но знать о ней очень и очень многое, знать совершенно точно, чтобы иметь возможность такое утверждать? Эти вопросы ведут к области собственно философии, к философии истории. Сегодня она занимается историей преимущественно как исторической наукой, ставит вопрос о возможности и о значении исторической истины. Но изначально интерес философии истории был направлен на историю как на квинтэссенцию событийности человеческого мира, на всемирную историю. В этой исконной форме философии истории