Философия моря - Гунтер Шольц

которых человек избегает с величайшей осторожностью и усердием, хотя он и знает, что если ему даже удается, при всём напряжении и искусстве, пробиваться через них, то это с каждым шагом приближает его к величайшему, полному, неизбежному и непоправимому кораблекрушению – смерти; он знает, что прямо к ней держит он свой путь, что она и есть конечная цель томительного плавания и страшнее для него, чем все утесы, которые он миновал [39].

Даже если это понимание человеческой жизни и напоминает убеждения древних стоиков, у Шопенгауэра оно фундируется совершенно иной мыслью, и это не может не иметь последствий. У стоиков природа, будучи основанием всех ударов судьбы, обладает своим разумным порядком и красотой, и поэтому следует учиться жить соразмерно природе. У Шопенгауэра порядок универсума – лишь условие его сохранения, в нем нет ничего удивительного. Ядром всего мира у стоиков является божественная мировая душа, а у Шопенгауэра – бессмысленно порождающая и разрушающая мировая воля, которая должна быть принципиально преодолена. Она, как прежде дьявол, несет ответственность за всё зло и все человеческие несчастья. Мы все ее знаем или предчувствуем, потому что несем ее в себе, она есть то, что заставляет нас стремиться и желать, принуждает к тому, чтобы жить дальше. Именно она делает нашу жизнь морским путешествием без цели и спокойной гавани.

Наша рациональная способность к познанию, производящая мир представлений, только лишь явлений, отказывается познать и принять эту темную силу в ее смутной жестокости. Опираясь на буддизм, Шопенгауэр называет это «покрывалом Майи». С этим покрывалом на глазах мы распознаем рационально схватываемые взаимосвязи там, где господствует лишь иррациональность, и везде видим – в том числе и в себе самих – индивидуальное там, где осуществляет свою власть общая безличная воля. Так от нас остается сокрытой истина, заключающаяся в том, что вся жизнь мечется между желанием, болью, скукой и в конечном итоге означает лишь страдание. Но поскольку это покрывало тонкое, мы часто догадываемся, что за ним скрывается, и живем, обманывая себя, с кажущейся уверенностью. Шопенгауэр поясняет эту мысль, вновь прибегая к картине плавания в бушующем море:

Ибо подобно тому, как среди бушующего беспредельного моря, с воем вздымающего и опускающего водяные громады, сидит пловец в челноке, доверяясь утлому судну, – так среди мира страданий спокойно живет отдельный человек, доверчиво опираясь на principium individuationis, или тот способ, каким индивид познает вещи в качестве явления. Беспредельный мир, всюду полный страдания, в своем бесконечном прошлом, в бесконечном будущем чужд ему и даже представляется ему сказкой: его исчезающая личность, его непротяженное настоящее, его мимолетное довольство – только это имеет для него реальность, и чтобы сохранить это, он делает всё, пока более глубокое познание не откроет ему глаза [40].

Философы-стоики образом бурлящего моря иллюстрировали тезис о том, что жизнь имеет свои подъемы и спуски, над которыми человек не может властвовать, но с которыми с помощью своего рассудка может и должен научиться жить. Для Шопенгауэра, напротив, есть лишь одна действительность – вселяющее ужас море. На него мы охотнее всего закрываем глаза, но именно от него мы, по сути, должны спастись [41]. Тем самым всякое доверие к миру и к разуму оказывается полностью разрушенным. Структурно эта позиция имеет гораздо больше общего с религиозным мировоззрением Августина, чем со стоиками. Подобно религии, философия Шопенгауэра стремится спасать: через искусство, сострадание и аскезу господство воли к жизни должно быть сломлено и преодолено.

Ницше усматривал в философии Шопенгауэра прежний дух еврейско-христианской религии. И если он отдаляется от шопенгауэровского пессимизма, то достаточным поводом для этого служат некоторые интеллектуальные трудности. Если верно то, что подлинная реальность есть та темная, всемогущая мировая воля, которая создает обманчивую видимость, то как же можно, если быть честным, отделиться от этой воли? Мыслимо ли вообще какое-то пространство по другую сторону бессмысленного влечения к жизни? Ницше устраняет эти вопросы с помощью радикального поворота. Поскольку нельзя избавиться от жизни, будучи живым, постольку волю к жизни следует утвердить – всё прочее вело бы к ошибкам. Шопенгауэр совершенно прав, когда настаивает на иррациональности основания мира. Однако тот, кто хочет жить, должен стремиться в том числе и к прекрасной видимости, позволяющей этот мир выдержать. Темное основание мира и прекрасная видимость для нас, людей, существуют вместе. Так как ни от того ни от другого невозможно освободиться, равно как и отрицать их, оба эти момента должны быть осознанно приняты, только за счет этого жизнь может продолжаться дальше.

Это соединение темной реальности и прекрасной видимости отражается в том, как Ницше относится к морю. Оно столь же двояко, как и жизнь. Оно всегда было и остается чуждым и опасным для человека, но всегда видится понятным и привлекательным. Заратустра даже пытается разговаривать с ним. Море играет эту амбивалентную роль и тогда, когда его простор и безграничность обозначают возможности свободы и открытого будущего. Ницше, критически «выспрашивающий» все связывающие человека традиции – он даже закрепил за собой это слово «выспрашивать», hinterfragen, – с ясным умом наблюдающий за тем, как современные науки разрушают системы культуры, радостно приветствует, словно приключение, то положение дел, в котором человек покидает старую твердь религиозных убеждений, а его познание отправляется в бесконечное путешествие за новыми открытиями. В его афоризмах «Мы бесстрашные» читаем:

В самом деле, мы, философы и «свободные умы», чувствуем себя при вести о том, что «старый Бог умер», как бы осиянными новой утренней зарею; наше сердце преисполняется при этом благодарности, удивления, предчувствия, ожидания, – наконец, нам снова открыт горизонт, даже если он и затуманен; наконец, наши корабли снова могут пуститься в плавание, готовые ко всякой опасности; снова дозволен всякий риск познающего; море, наше море снова лежит перед нами открытым; быть может, никогда еще не было столь «открытого моря» [42].

Но эта радость завоеванной свободы и предстоящих приключений, связанных с познанием, сопровождается озабоченностью и страхом:

Мы покинули сушу и пустились в плавание! Мы снесли за собою мосты – больше того, мы снесли и саму землю! Ну, кораблик! Берегись! Вокруг тебя океан: правда, он не всегда ревет и порою лежит, словно шелк и золото, грезя о благе. Но наступит время, и ты узнаешь, что он бесконечен и что нет ничего страшнее бесконечности. О, бедная птица, жившая прежде на воле, а нынче бьющаяся о стены этой клетки! Горе тебе, если тебя охватит тоска по суше и дому, словно там было больше свободы, – а