Философия моря - Гунтер Шольц

явление неизбежно пробуждает мысль о создавшей его руке, «идею всесильного существа», чье существование подтверждается для Аддисона как обликом моря, так и метафизическим доказательством. Этот опыт наилучшим образом показан в псалмах. Аддисон цитирует псалом 107, стихи 23–30, где власть Бога над бурным морем спасает мореплавателей от близкой смерти [19]. Море как неизмеримый для опыта предмет неизбежно приводит, согласно Аддисону, к идее бесконечно могущественного творца. У Аристотеля тем, что позволило возникнуть в теории убеждению о руководящем божественном начале, был «величественный миропорядок». У авторов Нового времени вида моря достаточно, чтобы прийти к интуитивному убеждению о существовании «высшего существа». Встреча с морем приобретает практически религиозный характер, и тому есть дальнейшие подтверждения [20].

Тот, кто и сегодня придерживается процитированной выше точки зрения, согласно которой подлинное отношение к морю без боязни и почтения невозможно, обнаружит эту мысль и в мышлении и способе восприятия Нового времени. В дополнение можно было бы привести множество примеров из различных видов искусства, особенно из живописи и литературы. Природа рассматривалась в Новое время отнюдь не только в оптике науки и техники. Типичным для новой эпохи было как раз рациональное отношение к ней, с одной стороны, и эмоциональное – с другой. Каждое из этих отношений отделяет себя от другого совершенно иначе, нежели в античной theoria.

Йоахим Риттер в известном эссе сформулировал тезис о том, что в эпоху модерна природа становится предметом математического естествознания и технического освоения постольку, поскольку без науки и техники невозможно освобождение человека от социального угнетения и природных бедствий. Однако одновременно с научно-техническим опредмечиванием природы вырабатывается и совершенно иное, эстетическое отношение к ней, и оно проявляет себя не только во всех видах искусства, но и в обыденной жизни, а именно в интересе к пейзажу, ландшафту. Эстетическое созерцание ландшафта занимает, согласно Риттеру, место античной теории: оно дает представление о природе как о достойном восхищения целом в тот период времени, когда природа рассматривается, как правило, лишь в абстрактных формулах и в аспекте возможностей ее покорения [21]. Это – фон и подоплека значимой пейзажной живописи, возникающей лишь в Новое время. Мы можем подтвердить и дополнить эту интерпретацию современного отношения к природе: не только пейзаж, но и эстетическое отношение к морю имеют определенное отношение к античной теории, где природа, выходя за свои границы, указывает на божественного кормчего. Цитируемый выше Аддисон, к примеру, высказал это совершенно ясно. Тем не менее связь эстетического с метафизикой и религией не нашла повсеместного признания, ниже мы покажем это более подробно.

Риттер в своих размышлениях ссылается на памятное событие из жизни Петрарки, когда тот в 1336 году взошел на гору Ванту на юге Франции и был настолько поражен открывшимся ему пейзажем, что его восхищение величественной красотой мира вошло в конфликт с августинианской набожностью, требовавшей отречения от всего земного. Свидетельством радости, испытанной от встречи с бушующем морем, являются путевые заметки Феликса Фабера, священнослужителя Доминиканского ордена из Ульма. В 1480 году во время паломничества в Иерусалим его корабль попал в шторм. Он описывает ночь с опаснейшим штормом во время страшной грозы: жуткие удары грома сотрясают воздух, кажется, что море загорелось от грохочущих молний, неистовые волны с такой силой разбиваются о корабль, будто кто-то швыряет на палубу камни с высокой горы, дождь льет так, будто прорвались небеса. Можно было бы ожидать, что страх заставил священника опуститься в молитве на колени. Но он пишет совсем иное: для него было огромным наслаждением (delectationem magnam) стоять или сидеть на палубе и наблюдать за налетающими чудесными порывами ветра и жуткими накатами волн [22]. Можно предположить, что он чувствовал себя уверенно, так как находился в паломничестве и не мог воспринимать шторм как кару господню. А нельзя ли интерпретировать это как свидетельство того, что и он наслаждался чувством возвышенного, своего рода радостным страхом? Когда Петрарка был потрясен бесконечным простором ландшафта, он, в понятиях Канта, ощутил «математически возвышенное», возвышенное неизмеримой величины. Удовольствие отца Фабера, напротив, возникает от «динамически возвышенного», от возвышенного могущественной силы. Как бы то ни было, в Новое время произошел переворот. И горные вершины, и глубины океана долгое время были населены внушающими страх богами и демонами. Этот страх превратился в эстетическое чувство возвышенного – по крайней мере для тех случаев, когда человеку и его жизни непосредственно ничто не угрожает.

Спор об эстетике природы

Свой новый философский подход Кант объяснял, опираясь на результаты Коперника. Как он поместил в центр мироздания не Землю, а Солнце, так и философия должна в центр своих исследований помещать не вещи, а способность человеческого познания. Потому что лишь так мы можем понять, что для нас вообще поддается познанию, а что должно остаться сокрытым. Следствием такого поворота к анализу способностей познания было обнаружение человеческих границ: оказалось, что прежние темы философии, такие как Бог, свобода, бессмертие, принципиально недоступны надежному познанию. То, что мы можем познать нашим рассудком – в этом месте Кант для сравнения использует образ моря, – похоже на остров в огромном океане лишь кажущихся истин, ошибок, безумных спекуляций и фантазий [23].

Это новое ограничение островом познаваемого изменило в свою очередь философию прекрасного и возвышенного. Бёрк еще верил, что причины этих идей лежат в области человеческой физиологии. Кант считает это невозможным. Описать можно лишь состояние души, подводящее к тому, чтобы назвать что-либо прекрасным или возвышенным. Сильно упрощая, Кант противопоставляет эти понятия следующим образом: то, что для нас является прекрасным, например цветок, имеет определенную форму и образ, возвышенное же безгранично, оно может быть даже хаотичным, каким является порой море, и лишь разум формирует из него целостное впечатление. Прекрасное нам нравится, и мы чувствуем загадочное соответствие между ним и нашей способностью познания; наша сила воображения начинает свободную игру, так что мы не приходим к заключающей мысли. Возвышенное, напротив, превосходит нашу способность постижения и нашу силу воображения и позволяет нам осознать нашу свободу. При виде прекрасного мы получаем приглашение остановиться, оно наполняет нас радостью и заставляет улыбнуться, мы чувствуем, что жизнь наша преобразуется к лучшему; мы не хотим владеть им, использовать его или изменять, но хотим оставить таким, каково оно есть. Встреча же с возвышенным не имеет к этой последовательности ни малейшего отношения, она полна драматизма; мы чувствуем, что оно нас притягивает и затем вновь отталкивает, в конечном итоге мы можем положиться лишь на собственный разум. Облик возвышенного не позволяет разыграться нашей фантазии, так как