Философия моря - Гунтер Шольц

В XVIII веке точные науки достигают существенного прогресса. Об этом можно судить по имени Ньютона, на которого Кант ссылается в своей «Всеобщей естественной истории». Но в других областях знание еще даже не приходит в движение. Произведения искусства существовали с момента появления человека, а философия размышляла не только о благе и истине, но и о красоте. Но даже в эпоху расцвета точных наук продолжается спор о том, что при достаточных основаниях может считаться прекрасным, а что нет, есть ли определенные критерии красоты или эстетическое восприятие просто субъективно. С помощью методов точных наук – наблюдения, измерения, эксперимента – не удалось продвинуться к сути дела, эти методы даже не позволяют сформулировать, что такое красота вообще. Одновременно растет и интерес к этой сфере, как к прекрасному в искусстве, так и к прекрасному в природе. Поэтому философия в середине XVIII века формирует новую поддисциплину, в скором времени получившую название «эстетика» [9]. В этот период особенное внимание уделяется структурам и способам чувственного восприятия, и в эстетических дискуссиях возникает вопрос, до сих пор не потерявший своей актуальности: действительно ли понятие «прекрасного» применимо ко всему, что очаровывает нас своим обликом? Всё, что увлекает своим невероятным величием или угрожающей силой, вскоре начали называть «возвышенным».

В 1757 году ирландско-британский философ и политик Эдмунд Бёрк опубликовал философский трактат о происхождении наших идей прекрасного и возвышенного и сначала противопоставил их друг другу [10]. То, что мы называем прекрасным, является маленьким, светлым, гладким, имеет мягкие изгибы и пробуждает в нас любовь. В качестве возвышенных мы воспринимаем большие, темные и грубые предметы, внушающие нам страх и ужас. Обе идеи коренятся, по мнению Бёрка, в двух различных базовых влечениях человека. Понимание красоты возникает из социальной потребности, из любви. В основе чувства возвышенного лежит стремление к самосохранению, поскольку оно пробуждает ужас. Примером прекрасного может служить голубь с его мягкими формами, а в качестве примера возвышенного Бёрк называет в первую очередь море:

Ровная поверхность суши, простирающейся на большое расстояние, безусловно, внушает идею, которую не назовешь низкой; перспектива такой равнины может быть так же велика, как и перспектива океана; но разве может она когда-либо заполнить душу чем-либо великим, подобно самому океану? Это объясняется несколькими причинами, но более всего тем, что океан – объект, внушающий немалый страх. В действительности страх во всех каких бы то ни было случаях, либо более открыто, либо тайно, является господствующим принципом возвышенного [11].

Это, конечно, не случайность, что в качестве примера возвышенного Бёрк в первую очередь подумал про море. Уроженец Дублина, он в этом отношении имел огромный опыт. Кроме того, с XVII века опасное море стало излюбленным сюжетом в живописи, изображались, как правило, корабли, борющиеся с бушующими волнами и штормовым ветром, или же корабли, уже потерпевшие крушение и уходящие под воду [12]. Этот мотив ценился, и Бёрк разрабатывает для него теоретическое обоснование: море и его наглядные изображения пробуждают чувство возвышенного.

Бёрк считает живопись менее подходящей для изображения возвышенных предметов, нежели поэзию и музыку, которые предоставляют силе воображения больше возможностей, нежели живописное полотно, заполняющее лишь четко обрамленное пространство и демонстрирующее что-то определенное. Из перечисления свойств, придающих явлению возвышенный характер, можно понять, какие морские пейзажи он считал наиболее впечатляющими. Небо не должно быть голубым, должно быть облачно, и лучше всего, если небо затянуто темными грозовыми тучами, так как темнота легче порождает ужас, чем свет, а грозы опасны. Картина должна позволять догадываться о большем, нежели на ней изображено, ведь фантазия пробуждается от темных, нечетких впечатлений; чем меньше знаешь и точно опознаешь, тем более жутким представляется зрелище. «Душа, кажется, готова выскочить из самой себя и возбуждена до предела целым сонмом огромных и смутных образов»[53]. Должно возникать впечатление, что море простирается бесконечно в бескрайнюю даль. Прежде всего должна быть очевидной сила моря: именно в качестве силы, внушающей ужас и страх смерти, что в живописи передается изображением терпящих в бушующих волнах бедствие кораблей. Однако и отсутствие привычных впечатлений может пробуждать возвышенное чувство: пустота, темнота, одиночество, молчание. Для наглядности Бёрк цитирует изображение входа в ад Вергилия, пусть каждому мореплавателю и знакомо отсутствие всего привычного. Наиболее возвышенное воздействие оказывает «кажущаяся бесконечность» моря, границы которого мы пусть и знаем, но видеть не можем, ведь именно «бесконечность имеет склонность заполнять душу восторженным ужасом такого рода, который является самым прямым следствием и самым верным критерием возвышенного»[54]. Через последовательность однообразных элементов предмет также может передавать впечатление возвышенной бесконечности, так как с помощью ряда, последовательности пробуждается впечатление безграничного продолжения. Бёрк приводит в качестве примера колонный зал храма, но с тем же успехом он мог бы упомянуть и высокие морские волны. То, что он говорит о величии возвышенного звездного неба, в определенных случаях может быть верным и для моря, скажем, когда мы взираем с высоты отвесного утеса на вздыбленное ветром море, покрытое белыми пенными диадемами. Это касается и акустических восприятий, которые нас порой потрясают и повергают в трепет: «звук гремящего водопада или мощной бури, грохотание грома или раздавшийся выстрел»[55]. Море воздействует возвышенно в том числе и с помощью мощного бурления и грохота.

«Философское исследование прекрасного и возвышенного» Бёрка относится к классическим текстам по истории эстетики. После выхода этого сочинения рядом с прекрасным почти всегда сополагали возвышенное, и море на долгое время оставалось предпочтительным примером для возвышенных явлений. Но теория Бёрка оказалась убедительной не для всех и не во всех отношениях. Разве голая высокая стена или ядовитая змея всегда возбуждают в нас чувство возвышенного? Если мы будем подразумевать только критерии прекрасного, разработанные Бёрком, – маленькое, светлое, гладкое – то куриное яйцо будет прекраснее «Ночной стражи» Рембрандта. Бёрк полагал, что смог определить естественную законосообразную связь между свойствами предметов и нашей чувственной реакцией на них. Когда мы переживаем что-то пугающее, наши нервы напряжены, а если при этом нет непосредственной опасности гибели, то появляется чувство возвышенного в качестве своего рода «радостного ужаса». Бёрк рекомендовал чувство возвышенного для борьбы с депрессией, и романтик Фридрих Шлегель по этому поводу шутил, что скоро оно появится в аптеках.

Кант перенял четкое разграничение между прекрасным и возвышенным. Но он не принял психологические объяснения Бёрка, а разработал совершенно иную теорию. Резче, чем Бёрк, он требует для эстетического отношения к природе чувства личной безопасности: мы не должны испытывать страх. Когда страха нет, в созерцании превосходящих нас размерами