Философия моря - Гунтер Шольц

богатство оживленных форм, несметное множество разнообразнейших микроскопических и отчасти уже весьма развитых организмов приятно занимают фантазию, то на нее действует гораздо сильнее, прибавлю, гораздо торжественнее картина беспредельного и неизмеримого, представляемая каждым мореплаванием. Зрелище открытого моря невольно порождает величественный образ бесконечного в душе того, кто, пробудившись к духовной самостоятельности, любит созидать в себе свой собственный мир. На открытом море взор особенно привлекается далеким горизонтом, где в неопределенном, как бы туманном очертании сливаются вода и воздух и перед мореходцем встают и сменяются звезды. Вечная игра изменений природы примешивает к этим ощущениям, как и вообще ко всем человеческим радостям, дуновение какого-то грустного неопределенного желания [42].

Удивительно читать у ученого-естествоиспытателя, что только духовный мир внутри человека раскрывает характер внешней природы. И всё же за его мыслью можно следовать. Возвышенность океана не является научным фактом. Она открывается лишь тому, кто уже имеет понятие о бесконечности. Возможно, Гумбольдт имел в виду теорию возвышенного Канта, позже мы ей тоже займемся. В целом для Гумбольдта ключ к природе лежал внутри человеческого духа. Ведь и идеи, придающие единство природным явлениям, не были для него ощутимыми, измеримыми фактами, но лежали в их основе. Гумбольдт был убежден в родстве между нашим разумом и природой. Он подразумевает это родство, когда пишет, что «возвышенное назначение человека – завладеть духом природы, скрытым под покровом явлений» [43]. Нечто подобное уже говорил Окен. Нам это представление может показаться странным, но в период около 1800 года почти все гуманистически образованные люди были убеждены, что подобное может быть познано только подобным. Гёте облек эту мудрость античной философии в поэтическую форму:

Будь не солнечен наш глаз —

Кто бы солнцем любовался?

Не живи Дух Божий в нас —

Кто б божественным пленялся? [44]

Гумбольдт неоднократно ссылался на Гёте; у них было одинаковое отношение к природе. Следствием этого отношения является то, что природные явления предстают перед познающим духом человека не как мертвые объекты, а как то, что в своих основаниях с человеком сходно. Такая мысль должна способствовать скорее уважению к природе, а не ее эксплуатации. Тот, кто рассматривает море как источник жизни, будет стремиться его сохранить, а не уничтожить. Гумбольдт рекомендовал изучение естественных наук в том числе и ради их пользы для общества, и разрушения природы в результате такого изучения он не опасался. Его «Космос» оказал большое влияние и был переведен на многие языки. Его восхищение природой и морем по сей день разделяют многие ученые. Поэтому следует подумать, прежде чем, подобно Лёвиту, называть научный прогресс просто гибелью. Однако опровергнут ли тем самым тезис Лёвита о фатальности прогресса?

Поворот к биоэтике

Для Аристотеля theoria сама по себе была формой добродетели, даже наивысшей формой, поскольку человек здесь обращал свою лучшую способность – разум – к самому возвышенному предмету – божественному космосу. Таким же было мыслящее созерцание природы как целого у Гумбольдта, оно обладало смыслом само по себе, пусть даже естественные науки при этом и были подчинены определенным целям. Но чем больше вмешательство человека изменяло природу, тем больше теория должна была учитывать эту человеческую деятельность и при необходимости пытаться ей управлять. Этот тезис формулируется в одной из самых известных работ о море, восхитительном произведении Жюля Мишле «La Mer», опубликованном в 1861 году [45]. Мишле не был философом, он был известным историком. Тем не менее его книга принадлежит к области натурфилософии в той же мере, что и «Kosmos» Гумбольдта.

Платон и Аристотель не знали мертвой материи; для них космос был одушевленным, живым, у Платона и стоиков он даже пронизан мировой душой и подчинен ей, в этой мировой душе берут свое начало все движения природы. Этой точки зрения придерживается и Мишле. Он интерпретирует море как живой организм, иногда даже сравнивая его в своих описаниях с человеком. Такое восприятие и понимание моря раскрывается им очень точно: приливы и отливы – это дыхание организма, а морские течения – его кровообращение, подобное тому, которое мы наблюдаем и у низших животных; ритм этих течений – его пульс, а пульсация ветров и океанских течений – «сама жизнь земли». Еще более явно, чем это было у древних философов, Мишле отмечает наличие порядка в этом организме. Он повсюду обращает внимание на гармонию, баланс и симметрию, которые преобладают в природных процессах: баланс между испарением и осадками, водный обмен между пресной и соленой водой, между теплыми и холодными течениями; даже опасные бури, которые, кажется, нарушают весь порядок, следуют определенным законам. Вспоминается Гераклит, когда автор пишет о борьбе и любви между элементами природы и признает гармонию даже в их разладе. Мишле излагает эти мысли в поэтической прозе, в форме литературного произведения, но основывает их на результатах научных исследований того времени. Он даже считает, что старая идея о гармонии сфер оправдывается более поздними наблюдениями за приливами и отливами, поскольку связь нашей Земли с другими небесными телами подчиняется математическим закономерностям, подобно музыке.

Сосредоточившись на предмете, море, Мишле редко упоминает философское наследие. Скорее он подчеркивает типическую современность своего взгляда: в прошлом море рассматривалось как машина, как готовое творение Бога, – но в контексте нового понимания природы море являет собой «нечто одушевленное, жизненную силу, практически личность, наблюдение за которой позволяет понять мировую душу как пребывающую в постоянной творящей деятельности» [46]. Мишле обращается при этом к работам Ламарка, теоретика эволюции, который, по его мнению, был убежден в «единстве жизни». Для него ничто не было полностью мертвым. Мишле добавляет к этому: «Под взглядом науки смерть обращается в бегство. Дух повсюду выступает победителем, оттесняя ее» [47]. Согласно ему, современные науки выдвигают на первый план жизнь как универсальный мировой принцип, поэтому Мишле, как и античные философы, может говорить о «гармонии природы» и о «мировой душе», соединяя таким образом старые и новые толкования природы.

«Мировая душа», «великая, гармоничная душа», «великое Я»: для него это не что иное, как жизнь. «Жизнь» является основным понятием у Мишле. Его книга – это философия жизни: весь мир есть не что иное, как выражение жизни. «Великой матерью» и «кормилицей живых существ» является море – язык автора вызывает в памяти античную богиню-мать Деметру или Rhea Kybele, которую также называли Великой Матерью, Magna Mater. Когда он называет море «жестокой матерью» и «суровой госпожой», он, безусловно, наделяет его признаком божественности. С одной стороны, оно неприступно, чуждо и таинственно, проявление бесконечности, которую нельзя