Философия моря - Гунтер Шольц

увидеть, а можно только почувствовать и предугадать, и оно говорит нам: «Завтра ты уйдешь, я же буду всегда». Однако, с другой стороны, море можно понимать как порождающую и поддерживающую основу всей жизни. В этом смысле оно нам дружественно, можно даже, как заверяет автор, отважиться на разговор с ним. Здесь мы имеем дело со своего рода светской теологией, пантеизмом, который сегодня рассматривается как саморазвертывание жизни, – и составлена она из перспективы очень чуткого наблюдателя, не только изучившего науки своего времени, но и привнесшего свой личный опыт моря в теорию.

С особенной яркостью это проявляется в том, как Мишле изображает море в качестве источника жизни: «Вот как море предстает перед нами. Оно – так кажется – великая женщина земного шара, чье неиссякаемое желание, чье непрерывное зачатие и роды не имеют конца». Ее «безграничная плодовитость» настолько велика, что разрушение и смерть необходимы для поддержания равновесия и зарождения новой жизни:

Всеохватывающей борьбы смерти и любви, кажется, на земле практически нет, если сравнивать ее с той борьбой, которая происходит в глубинах моря. Там она принимает невообразимые масштабы и ужасает своей неистовой яростью. Но если созерцать ее с более близкого расстояния, то становится ясно, что в основе своей она очень гармонична и неожиданно сбалансированна. Неистовство необходимо; чарующе быстрый обмен субстанций, расточительность смерти являют собой спасение и исцеление. – Здесь нет ничего печального. Напротив, кажется, что во всём царит дикая радость. От жизни моря, складывающейся из этих двух, казалось бы, взаимно разрушающих сил, исходит удивительное здоровье и бесподобная чистота, ужасная и возвышенная красота [48].

Мишле наглядно рисует постепенное формирование важнейших живых существ моря от самых первых существ, которые рассматривались в качестве живых, – одноклеточных водорослей, адиантума (венерин волос) – до тюленей и китов; везде он обнаруживает «сочувствие», называя его «божественным венцом жизни», а также «нежность» к природе, которую он, в сущности, признает исключительно за женщинами. Можно упрекнуть его в очеловечивании всех природных явлений. Но когда он позволяет, например, кораллам разговаривать, он стремится за счет живости и проникновенности изображения приблизить нас к природе; совершенно сходным образом Франциск Ассизский в своем знаменитом произведении «Песнь о солнце» называл природные явления, даже небесные тела, своими сестрами и братьями. Обнаруживая стремление к «свободе» и «безопасности» на самых ранних этапах у простых морских существ – свободу у медузы, слизи, которая передвигается самостоятельно, и безопасность у морского ежа, который защищается от врагов, – Мишле отчетливо демонстрирует, что изначальные формы наших типично человеческих свойств обнаруживаются уже в природе. В XX веке философ Ганс Йонас рассуждал весьма схожим образом.

Будучи историком, получившим образование в том числе и в области естественных наук, читавшим и цитировавшим Дарвина, Мишле формулировал собственную теорию эволюции совершенно иначе. По Дарвину, виды в конечном итоге изменяются благодаря стечению обстоятельств, позволяющих лучше приспособиться к окружающей среде, тогда как по Мишле, жизни изначально присуща определенная тенденция, стремление к устойчивости и развитию разнообразия. Из источника жизни – морской слизи – постепенно возникает душа, а вместе с ней и индивидуальная любовь, к которой по-настоящему способным оказывается только человек. Однако человек выходит на мировую арену вовсе не как благороднейшее творение моря, а как наземное животное, а именно как «жестоко враждебный брат» морских животных, как «жестокий царь мира, как тиранический бог», который намеревается уничтожить жизнь моря [49]. И здесь его любовь к морю превращается в суровую критику человеческого поведения.

Правда, он восхваляет отвагу мореплавателей, покоривших весь океан и сделавших возможным множество новых открытий, и даже отмечает достижения китобоев, которые были пионерами в открытии водных путей. Но затем он добавляет, что человек в очень скором времени предстал как «враг» в отношении своих новых открытий: он поработил или истребил обнаруженные им юные народы, и так же преступно он вел себя по отношению к животному миру. Вскоре «добродушные тюлени» и «добросердечные киты» перестанут существовать. Редко когда моральное осуждение варварства человека по отношению к животным было высказано с такой решительностью и такой яростью. Как выражается Мишле, это откровенно беспощадная «война», которую человек ведет против животных, «война», развязанная «торговой, промышленной жадностью»:

Трудно представить себе масштабы этой войны сто или двести лет назад, когда море было полным китов, мигрировавших целыми семьями, когда целые популяции земноводных населяли все побережья. Были совершены неслыханные кровавые расправы и бойни, подобных которым не видели даже в величайших битвах. За один день убивали 15 или 20 китов и 1500 морских слонов! Это означает, что убивали, чтобы убивать. – Цель заключалась в получении удовольствия тиранами и палачами, удовольствия забивать, подчинять, наслаждаться своей силой и яростью, тешиться болью и смертью. Часто стремились достичь удовольствия путем мучений и доведения до отчаяния животных, слишком медлительных или слишком кротких для того, чтобы отомстить за себя, и давали им умереть медленной смертью. На Южных Шетландских островах все тюлени были истреблены за четыре года. Эти бойни являют собой отвратительную школу жестокости, которая постыдным образом развращает и губит человека. Самые отвратительные инстинкты выходят на первый план в этой опьяняющей бойне. О, позор природы! [50]

Выглядит так, будто на человеке лежит проклятие, будто он находится на Земле против воли Божьей.

Мишле не ограничивается моральным негодованием, он разрабатывает в основных чертах этику правильного поведения по отношению к природе, биоэтику, как мы называем ее сегодня. Основное положение, сформулированное им: мы должны исходить из того, что животные чувствуют то же, что и люди. Из этого следует: «Человек обязан по отношению к себе и к ним не убивать и не причинять боль без причины». Он обязан по отношению к себе – это значит, что жестоким поведением по отношению к животным он вредит и самому себе, своему нравственному чувству, он разлагает свою нравственную природу и уважение к самому себе. Он разрушает свою фундаментальную способность к состраданию ко всем существам и опускается ниже морального уровня животных, чья агрессивность служит лишь их самосохранению. Действительно, человек не может жить, не убивая, но он должен уважать порядок природы, а это означает, прежде всего, следующее: если он вынужден убивать отдельных существ, то он обязан пытаться сохранить хотя бы виды. Ведь все виды живых существ служат природе как целому. Мишле оказывается очень дальновиден, когда пишет: «Истребление одного вида может стать роковым вмешательством в порядок, в гармонию целого». Именно поэтому он призывает к принятию международных правил, которые бы положили конец истреблению животных. В частности, в отношении китов необходим период запрета охоты, «Божий мир», чтобы вид мог возродиться.