Философия моря - Гунтер Шольц

всего живого: «Первичная слизь, из которой возникло всё органическое, есть морская слизь». Эта морская слизь образовалась не из останков мертвых животный и растений, а в результате того, что под воздействием света определенные элементы земли соединились с водой. Окен настойчиво подчеркивает эту мысль, словно стремясь заставить читателя навсегда запомнить свои тезисы № 907–910:

Всё живое из моря, не из континента.

Вся слизь живая.

Всё море живое. Это бурлящий организм, всегда поднимающийся и всегда опускающийся.

Там, где поднимающемуся морскому организму удается обрести форму, из него возникает более сложный организм.

Любовь возникла из морской пены [37].

Удивительно, что среди биологических тезисов о море вдруг упоминается и любовь. Но связь может быть с легкостью установлена. Поскольку море полно жизнью и порождает живые организмы, его можно назвать и местом любви и рождения; в этой связи сразу вспоминается миф о рожденной из морской пены богине Венере, оказывающийся по существу верным. Согласно Окену, человек также обязан своим существованием морю. Он был «ребенком теплых и мелких морей вблизи суши». Окен предположил, что появлению человека способствовали благоприятные условия, сложившиеся в воде и на суше в определенной точке земного шара, вероятно, в Индии. Подобное изображение генезиса жизни и человека сегодня, конечно, является неубедительным. Однако факт возникновения жизни в море в результате взаимодействия воды, земли и тепла был подтвержден позднейшими исследованиями.

Гегель также высказывал подобные мысли, только он был несколько осторожнее в выражениях. В своей философии природы – самой сложной части его философской системы – он объясняет, что море гораздо плодоноснее суши [38]. Это «живой процесс, который всегда стремится к тому, чтобы вырваться в жизнь». Оно «бесконечно вспыхивает в каждой точке точечной и скоропреходящей жизненностью», и Гегель ссылается при этом на «лишаи, инфузории», мелких животных, а также на «несметные количества фосфоресцирующих живых точек в море», то есть микроорганизмов, которые заставляют море светиться. Они превращают поверхность в «неизмеримое, необозримое море света, состоящее из живых точек». Стиль Гегеля выдает, насколько это мощное присутствие жизни буквально повергало его в восторг: «Море являет, таким образом, сонмы звезд, тесно скученных в млечные пути и ничем не уступающих звездам небесным», – и для Гегеля они намного превосходят по значимости звезды на небе, ведь с них начинается жизнь. Море у него – гигантское пространство зачатия и рождения: «Не считая рыб, море содержит еще в себе множество полипов, кораллов, каменистых растений и животных, животных-растений и т. д.; каждая капля представляет собой живой земной шар инфузорий». Едва ли кто-либо из философов ранее восхвалял море с таким вчувствованием, и возможным это сделало именно научное знание. Для Аристотеля божественным было неподвижное звездное небо, для Гегеля – скорее море. Первый восхищался равномерным круговым движением, второй – кишащей жизнью. Однако и Гегель видит Землю как живой организм.

Как и естествознание того времени в целом, так и Окен и Гегель были убеждены в так называемом generatio aequivoca, то есть они полагали, что неорганическая природа и особенно море самопроизвольно порождают организмы из студенистой слизи; ею, согласно Гегелю, море заполнено сверху донизу. Эта концепция схожим образом формулировалась уже в античной философии. Она была экспериментально опровергнута в XVII веке флорентийским врачом и натуралистом Франческо Реди [39], но окончательно потеряла значение только в 1862 году благодаря французскому химику Луи Пастеру. Точно же объяснить переход от неорганической природы к органической и сегодня не представляется возможным. Но тот факт, что море, скрытое от наших глаз, наполнено жизнью, был подтвержден последующими научными исследованиями, и в этом отношении современные естественные науки ни в коем случае не превратили природу в мертвую материю, как нам это пытается внушить знаменитый доклад Карла Лёвита.

И восхищенный взгляд на мир как целое отнюдь не стал невозможным благодаря современным опытным наукам. Самый известный пример сочетания эмпирического исследования, философского духа и восхищения природой являет Александр фон Гумбольдт со своим в равной мере объемным и великолепным трудом «Космос», вышедшим в пяти томах с 1845 по 1862 год. Высокообразованный, в том числе и в гуманитарном знании, естествоиспытатель, давая своему труду название «Космос», явно ссылался на мышление греческой Античности, для которого природа была достойным восхищения порядком, он совершенно сознательно придал современным естественным наукам роль аристотелевской theoria. Одностороннее и неполное естествознание разрушает волшебство и очарование природы. Истинное естествознание – это «мыслящее созерцание», оно видит всё в широких взаимосвязях, в многообразии явлений постигает их единство и необходимость; оно представляет собой «величественное созерцание устройства мироздания» [40]. Как античная теория не забывала о таких природных катастрофах, как извержения вулканов и наводнения, так и Гумбольдт пишет, что даже ужасы природы «могут стать источником наслаждения», если понимать смысл процессов.

Его работа нацелена на «мировоззрение», как он неоднократно говорит, – но не в смысле субъективного убеждения о правильной жизни, а в смысле обобщения всех знаний, которые Гумбольдт смог собрать благодаря протяженным экспедициям и изучению научно-исследовательской литературы о природе. Такое мировоззрение, как мыслящее созерцание, соединяет выявленные факты с идеями и является делом не одного только рассудка, но и силы воображения и чувства. Оно даже доставляет удовольствие, как Гумбольдт неоднократно заверяет, и связано с переживанием возвышенности природных явлений: астроном, например, может показать, что космос гораздо больше, чем можно себе представить, благодаря чему усиливается «волшебство безграничного». Научное наблюдение, таким образом, ни в коем случае не притупляет живое переживание красоты и величия природы, как опасаются некоторые, нет: согласно Гумбольдту, оно способствует наслаждению природой, которое есть у каждого, поднимая его на более высокую ступень, где соединяются чувство и разум.

Именно осмысление моря Гумбольдтом дает нам лучший пример такого доступа к природе. Гораздо точнее, чем Окен и Гегель, Гумбольдт подтверждает гигантское изобилие растений и животных и тем самым «всеоживленность океана»: ему известны, например, мерцающие животные, которые «обращают каждую волну в светящуюся полосу» [41]. Он соединяет эти обширные знания об отдельных организмах с взглядом на целое, на безграничную даль моря, и признается в «особенном пристрастии к морю», которому он обязан разнообразием впечатлений. Это пишет ученый, который очень хорошо излагает факты и которому важны их взаимосвязь, значимость и влияние на наше переживание. Наука, философия и эстетика оказываются тесно связаны, так что «физическое описание мира» иногда даже приобретает поэтический характер. Перечислив многие крохотные живые существа, населяющие море, Гумбольдт продолжает:

Обилие этих маленьких животных и живой материи, доставляемой их скорым разрушением, так огромно, что морская вода вся становится питательной жидкостью для множества других морских тварей. Если