Сюрреализм. Воззвания и трактаты международного движения с 1920-х годов до наших дней - Коллектив авторов

или иных личных соображений подавляющего характера. Достаточно вернуться к началам и задаться вопросом, возможно ли сомневаться в субстанциальности человеческой свободы, является ли стремление к ней сутью истории в её непосредственной связи с инстинктивной жизнью человека. Все наши изъяны, заблуждения и неприязнь, все слабости, проявляющиеся «в критический момент», сомнения, возникающие в мгновение кризиса, все экзальтированные жесты, которыми человеческий темперамент способен погубить себя в трясинах грубых приближений, все эти восклицательные знаки в скобках лишь очерчивают собирательный образ некоторых лиц, столкнувшихся с фундаментальной проблемой смысла свободы и её бессмысленности – проблемой, у которой для нас давно нашлось позитивное решение.

Когда сюрреализм ещё искал свою структуру, для того, чтобы сплотить движение, бесспорно, требовалась дисциплина, пусть даже ценой громких разрывов, которые, впрочем, компенсировало вступление в его ряды новых, не менее выдающихся лиц. Однако в течение последних десятилетий сюрреализм на основании уже проверенных принципов воздвиг под собой настолько прочный фундамент, что нужда заявлять о них лишний раз в манифестах отпала, и нельзя более было мириться с тем, что их хранителями является горстка самопровозглашённых подвижников, хвастающаяся ключом к богатству, которое принадлежит всем. Хотели того его создатели или нет, но сюрреализм породил новый вид критического и образного мышления, сфера применения которого постоянно расширяется, и сейчас уже сложно представить, чтобы им можно было управлять из единого центра. В настоящее время оно больше не подчиняется никакой авторитарной инстанции, которая контролировала бы применение его принципов, поскольку больше в ней не нуждается. Эти положения сами по себе обладают достаточной силой и жизнеспособностью, чтобы не нуждаться в родоплеменной системе, опасно балансирующей на грани догматизма. Они предлагают множество селективных инструментов для тех, кто способен сейчас или в будущем наиболее эффективно ими распоряжаться. Нет оснований даже для секундного беспокойства о том, что они окажутся в руках эпигонов, карьеристов и саботажников, чья несостоятельность быстро стала бы очевидной.

Таким образом, мы не считаем, что сюрреализм можно отождествлять с жизнью и творчеством Андре Бретона, несмотря на то, что именно он сплотил это движение тогда, когда это было необходимо. Обрекая его мысль и те идеи, которые он отстаивал, на слезливое обожание, мы бы просто извратили их, оказались их недостойны – тогда как они, напротив, заключают в себе созидательную силу мифа. Однако Бретон – не единственный, кто распространял идеи сюрреализма: этому поспособствовали некоторые из величайших умов двадцатого века, в том числе и те, кто – не побоимся этого сказать – по той или иной причине отрёкся от сюрреализма, после того, как его обогатил. Именно потому, что Арагон стоял у истоков грандиозного взрывного всплеска саркастической критики – по сути, сюрреалистической критики как таковой, – его последующая присяга соцреализму осуждалась так беспощадно! Именно потому, что Витезслав Незвал в первые годы существования сюрреализма в Чехословакии воспламенил его своим лиризмом, его дальнейшее развитие должно считаться настоящим интеллектуальным крахом. Кроме того, уже сам факт разницы между моделями сюрреализма Бретона и Тейге (несмотря на то, что они имеют общие корни и развивались параллельно) говорит о том, что отождествление сюрреализма с Бретоном не только противоречит исторической правде, но и выказывает абсолютное непонимание диалектики процессов реализации в области духа.

Итак, если на текущем этапе развития сюрреалистического движения мы не намерены преклоняться ни перед легендой, ни перед догмой, ни перед личностью и уж тем более ни перед авторитарной инстанцией; если мы считаем сферу сюрреализма конкретно очерченной, но вместе с тем и открытой различного рода внешним вкладам, способным его обогатить, это ни в коей мере не означает, что мы высказываемся в пользу бездумного эклектизма во мнениях и за бескомпромиссный индивидуализм и против коллективного опыта в действиях. Напротив, мы полагаем, что сюрреализм в силу своих характерных особенностей и широты распространения не только позволяет, но и требует частого сопоставления мнений, которых придерживаются группы в различных странах, считающие себя сюрреалистическими и способные таким образом сотрудничать между собой или по крайней мере координировать свои действия. Можно с удивлением отметить, что в настоящее время формирование этих групп диктуется не географическим расположением, а общностью взглядов (о чём свидетельствует текущее сотрудничество Жана-Луи Бедуэна, Венсана Бунура и Хорхе Камачо с Пражской группой сюрреалистов). Именно такая общность взглядов, сообразующаяся с индивидуальными особенностями каждого, и позволила духовному общению и тому характеру конфликта, который оно приобретает в сюрреалистской среде, стать источником творческих сил, которые смогут дать сюрреализму новый толчок на будущих этапах его развития.

Хотя сообщество, о котором идёт речь, чётко определяется как основа любой сюрреалистической деятельности и является достаточно открытым для того, чтобы со вниманием отнестись к различным происходящим снаружи тенденциям и поступающим извне вкладам, необходимо, тем не менее, чтобы оно развивалось в типично сюрреалистическом русле, обладающем первостепенной значимостью в том, что касается идеологии и семиотики, с тем чтобы резче выделяться на фоне современной культуры. Невозможно отделить само понятие сюрреализма от так называемых «живых идей», которые он отстаивает, так как лишь сюрреалистический контекст и его эволюция придают им конкретный смысл. Каждая идея, которую отстаивает сюрреализм, несёт в своём настоящем и живом проявлении всю историю и развитие сюрреалистической мысли, её повороты, заблуждения и открытия, которые помогли ей появиться на свет, передали ей свою значимость и полемические и эволюционные функции. Если и есть возможность определить сюрреалистическое умонастроение или говорить о роли поэзии в борьбе с технократическим подавлением, то лишь благодаря тому, что это умонастроение и эта роль со временем устоялись в боях, которые приходилось вести, и выставить которые бесформенным историческим материалом, не имеющим никакой ценности, мог лишь узкий прагматизм. То, что история непрерывно претворяет в жизнь, воздействует на людей благодаря содержащемуся в нём эмоциональному заряду. Именно так история оказывается связанной с любым поступком, каким бы спонтанным он ни был, и именно такой вклад она вносит в создание мифа о человеческом духе – единственном возможном источнике будущего нравственного возрождения.

В истории сюрреализма наблюдались неоднократные попытки это движение увести в тень, если не уничтожить совсем. В своё время у самого Андре Бретона, вдохновившегося, очевидно, примером Лотреамона, был соблазн прибегнуть к такому решению. Если сейчас мы снова наблюдаем подобные попытки, то нельзя не отметить, что на этот раз они связаны с временным кризисом, который, в свою очередь, во многом обусловлен самими членами группы. Однако лишь те, кто не способен отнестись к достижениям сюрреализма критически и содействовать тем самым его развитию, могут считать свои отношения с прошлым подобием ярма и бояться поставить свой личный вклад на те