Холодная вечность - Ирина Малаховская-Пен

– Поздравь меня, Андрей. Я некрофил.

Ночью Костя несколько раз просыпался со странным ощущением. Как будто к нему что-то прилипло. Что-то темное, холодное и сырое. Как грязь или земля. Перед сном он до скрипа отмывался в ванной Андрея, сдерживая рвотные позывы. Вспомнил, по какой причине он так тщательно моется – позыв. Успокоился. Намылился. Вспомнил – позыв. Поэтому мытье растянулось на добрый час. Андрей уже несколько раз подходил к двери и прислушивался. Ощущая его тревогу через дверь, отмокающий Соболев говорил: «всё в порядке». Но всё было не в порядке. Всё было охренеть как не в порядке. Всё было мерзко, липко, тошнотворно и страшно. Неудивительно, что сейчас он просыпается от чувства, что на него налипла грязь. Или земля. Или грязная земля. Когда они пили виски на кухне, Морозов пытался взывать к логике Соболева и здравому смыслу. Он был уверен, что это просто домыслы. Галлюцинации. Паранойя. А вовсе не озарение, как утверждал Костя.

– Ты же с ней спал. Обнимал. Целовал.

– Я блевану сейчас! Замолчи, прошу тебя…

– Да погоди. Я к тому, что она тёплая. Тёплая же?

– Обычная она. Как я или ты.

– Но это нелогично! Если человек мертв, у него как минимум температура тела низкая. Сердце не бьется. У неё бьется сердце?

– Я не слушал её сердце!

– Зря… учитывая ситуацию в деревне, мог бы и послушать.

– Да она молодая девушка! Ну, выглядит, как молодая девушка. Но она и так ненамного старше меня. Они там не стареют. Не болеют почти. Мне и в голову не пришло слушать её сердце. Я был уверен, что она живой человек.

– Ну, так может она и есть живой человек! Что ты тут устроил. Выгнал её, сам сбежал. Теперь, если вдруг ты прав, тебе туда нельзя возвращаться. Я так думаю.

– Я прав! Она – это оно. Ну, это. Существо, в общем, которое ест людей в ночи равноденствия.

– Так, погоди. А помнишь, Пётр тебе дал какой-то дельный совет про глаза. Ну, мол, зеркало души, и всё такое. Ты видел её глаза?

– Я видел её глаза, Андрей.

– Ну?!

– Они у неё накрашены.

– И-и-и-и?

– Слушай, журналист, – разозлился Соболев, – ты только пишешь? Или читать тоже умеешь? Поинтересуйся, как макияж меняет взгляд женщины.

– Ха. Делать мне нечего. – отмахнулся Морозов. – А ты что это? Интересовался?

– Ну, я в парикмахерской сидел, ждал мастера. Листал журнал. Была такая тема там. Так накраситесь – будет томный взгляд, этак – будет яркий взгляд. А она же выписывает всю эту белиберду. Космополитен читает, сам видел. Наверняка она специально так ярко красится. Ну, хотя я особо в глаза и не заглядывал, конечно. А с виду… красивые, ярко накрашенные глаза.

– И ты говоришь, она вот прям красивая?

– Мне сейчас не хочется об этом говорить, но да. Очень.

– И стильная?

– Да. Икона стиля, можно сказать. С поправкой на местность так сто процентов.

– Мда. Умом тронуться можно. Девушка-зомби икона стиля. Слоган для плохого триллера.

– Давай выпьем.

– Я за тебя волнуюсь. Куда ты так пьешь?

– Меня не берет. Я в таком ужасе. Ты не представляешь.

– Да. Ты прав. Даже не буду пытаться представить.

Между малоприятными пробуждениями Соболеву всю ночь упорно снилась Надя. Она была в какой-то белой накидке поверх синего платья. С тоской в глазах девушка протягивала к нему руки и с мольбой шептала: «потрогай меня, я настоящая».

Утром Юля чуть не подпрыгнула от неожиданности, когда повернулась от шкафа, в котором раскладывала шитье. У неё за спиной стояла Надя. Юля спросила с дрожью в голосе:

– Что такое, дочка?

– Потрогай меня, мама. – Надя тянула руку. – Потрогай, я всё та же.

– Надя, что ты говоришь такое? Успокойся.

– Я не беспокоюсь.

Это правда. С некоторых пор всё было по привычке. Слова, чувства, действия. Надя помнила, как это. И жила по памяти. Или слово «жить» тут не совсем подходящее определение?

Она была честной девочкой, их приемная дочь. Честной и хорошей. Когда два года назад летом Надя утонула в озере, она пришла и призналась. Сама. Обычно ОНИ скрывали. А Надя зачем-то рассказала. Отец тогда очень расстроился. Он спрашивал:

– Может быть ты всё-таки выплыла? Справилась?

Надя только покачала головой. Потом был сентябрь. Перед печально известной ночью Надя сознательно вышла на улицу, попросив родителей закрыться в доме, и вернулась утром. Целая и невредимая. Они здорово рисковали. Могли остаться без второго ребенка. Вдруг Надя ошиблась? Вдруг она всё-таки была живой? Особенно волновалась Юля, Василий еле удержал её в доме. Сидя под дверью, слушая невнятные выкрики и мычания с улицы; несколько раз вздрагивая от предсмертных криков животных, Юля думала, что если всё это ошибка – дочь она больше не увидит. Ни живой, ни мертвой. А утром Надя вернулась как ни в чем не бывало. Только глаза были какие-то остекленевшие. Но в течение дня этот эффект прошёл. И вот тогда им стало по-настоящему грустно и страшно. Всё равно ведь самое ужасное случилось: их Надя умерла. А то, что пришло в их дом, уже не Надя. Вот только… почему она сказала правду? А самое главное, как она сама узнала эту правду? Ведь судя по прошлому опыту общения с этими тварями, они не помнили мертвую часть своего существования. ИМ казалось, что они по-прежнему живые. Они и жили, как живые. Так что, никто ни о чем не догадывался, если не повезет. Да, это было страшно, противно и печально. Но Василий решил поговорить с Надей. По-человечески.

– Скажи, как ты запомнила, что умерла? До тебя никто этого не помнил.

– Я не знаю. Обычно запомнила. Мне кажется, врут они всё. Ну, хитрят.

– Но для чего?

– Странный вопрос. Смотри, не сказала бы я вам правду – и у меня вчера был бы отличный ужин. – Надя плотоядно усмехнулась, щелкнув зубами. Василий окаменел. – Не бойся, папа. Только два дня в году. И я честна с вами. Так что, вы в безопасности. А, почему другие притворяются, что не знают и не помнят – я могу только предполагать. Ну, я объяснила.

– Но почему ты нам сказала?!

– Ты не поймешь.

– Я попробую.

– Просто потому, что я ещё помню, как поступать правильно. Вы мне не просто родня. Вы меня спасли. Считай, что я отблагодарила. – Василий молчал, убитый. – Всего две ночи, пап. В остальном ничего не поменялось.

– Да. Конечно.

А сейчас она протягивала руку матери и просила её потрогать. Юля не прикасалась к ней,