Русская свадьба: расплетание косы, венечный посад и свадебный поезд - Елена Самоделова

лебедушку, с упоминанием таежных зверюшек с красивым ценным мехом и с сопоставлением девичьего стана с изделием из «бумаги», то есть с белизной бумажного листа или хлопковой ткани (она тоже так именовалась раньше):

Наша княгиня душа, Агафья Ивановна!

У нашей княгини души, Агафьи Ивановны,

Сережки яхонтовы — лицо разгорелося,

Монисты золоты — шею обломили;

У нашей княгини души, Агафьи Ивановны,

Тело бумажное, кости лебединые,

Со бровей соболь бежит, со очей сокол летит,

Повздыханье белкино, поговорка кункина,

Повздохнет — в сто рублей,

Проговорит — в тысячу[291].

Ближе к концу свадебного пира исполняли эротические песни, которые должны были содействовать рождению детей у новобрачных; какие-либо особые народные обозначения их жанра учеными не зафиксированы. Первым обратил внимание на такие песни и процитировал одну из них в «Абевеге русских суеверий» М. Д. Чулков — с зачином: «Нам чильбы Василисчишка во трех шубах, ажно она беременна, ты несешь ли люлечку, ты ведешь ли нянечку»[292]. Однако он не одобрял это произведение.

В Галичском районе Костромской области проходило эротическое ритуальное действие. Запирали печку, из нее нужно было «вытащить кашу»: через столы перекладывали домотканые новины (холсты), их тянули и пели «Дубинушку» с нецензурными куплетами. В итоге заслонка печи открывалась, железная посудина с кашей брякалась на пол и начиналось угощение в честь молодки-«именинницы»[293]. Возможно, кормление кашей являлось продолжением средневековой княжеской и царской традиции, приравнивавшей «кашу» (как ритуал с таким названием) к свадьбе.

В бассейне реки Унжа в 1970-е гг. шутовской облик «поварушки» был ярко эротичным: губы накрашены красной помадой, грудь гипертрофически увеличена с помощью подложных деталей, спереди юбки прикреплена баранка или бумажная розочка. У дружки ниже пояса болтались морковка и две луковицы[294].

Также в селениях бассейна реки Унжа бытовал ритуал под названием «тянуть лапшу». К печной заслонке привязывали канат и перекидывали через переборку, на его «женский» конец прикрепляли баранку, розочку и давали новобрачной, а «мужской» (с морковкой) — ее мужу. Их заставляли тянуть канат под пение эротических куплетов «Дубинушки», с соответствующими жестами, телодвижениями и криками: сначала «Нейдет! Нейдет!», а потом «Пошла! Пошла!»[295].

Завершался свадебный пир «разгонным» блюдом, что в разных местностях определялось по конкретному кушанью или по счету перемен блюд. В д. Серёгино Парфеньевского района Костромской области овсяный кисель назывался «выживало». В д. Печёнкино Шарьинского района той же области в доме новобрачной каша была «погонялка»: ее подавали последней и не доедали, оставляли в ней ложку и выходили из-за стола. В Шунгенской и Шишкинской волостях Костромского уезда в 1901–1905 гг. «красный стол» на второй день свадьбы завершался угощением почкой. В г. Галич отводили новобрачных на покой «из-за четвертого блюда» (см. выше). В д. Доровица Нерехтского района Костромской области разгонным блюдом было рыбное, в д. Челпаново того же района последним угощением служил компот, что логично для завершения любого обеда и праздничного стола.

Такие «разгонные» блюда не являлись специфически свадебными: они употреблялись в конце разных праздничных трапез в жизни крестьян. Затруднительно сказать, имелось ли специфическое угощение, завершающее именно свадьбу или ее определенный этап. В Шунгенской и Шишкинской волостях Костромской губернии и уезда угощение поезжан у невесты перед поездкой к венчанию заканчивалось двумя длинными пирогами «с аминем», то есть без начинки, положенными крест-накрест[296]. Интересно, что здесь христианская символика защиты и благопожелания, выраженная с помощью такого импровизированного креста и типовой «закрепки» молитвы, соединялась со знаком окончания, прочитывающегося в букве «х» (со старинным названием «хер»); отсюда же было образовано слово «похерить» со значением «убрать, спрятать». В д. Шангский Городок Хорошевской волости Ветлужского уезда Костромской губернии дружка забирал «аминь» в сумку, чтобы потом угостить им новобрачных[297]. В Чухломском районе Костромской области пироги «аминь» подавали на свадебном пиру после лапши[298]. Следовательно, это «разгонное» кушанье выставлялось на стол и всегда выгоняло гостей, хотя в некоторых местных традициях не съедалось ими, но потом становилось угощением последующего свадебного застолья, иногда предназначалось только молодым.

Глава 5. Ритуалы утра второго дня

Утро второго дня свадьбы в Рязанской области называлось шумным.

Новобрачных приходили будить ряженые — так именовали в среднерусской свадьбе гостей в странных нарядах, созданных из различных тряпок и подсобных средств, из взятых у других лиц атрибутов. В разных селениях Рязанской области о них еще говорили: «убранные», «убратые», «чудаки». В с. Кистенево Чучковского района той же области это называлось ходить «балванами» (так!). В Костромской губернии / области преимущественно использовалось понятие «наряжонки».

Чтобы остаться неузнанными, ряженые мазали лица печной сажей или надевали самодельные маски, известные как «хари». Молодые женщины рядились сгорбленными стариками с клюками, а мужчины, наоборот, облачались в женскую одежду. Кто-то из гостей изображал врача или медсестру с сумкой с красным крестом и шприцем в руках, другие наряжались мохнатым медведем, страшным зверем с рогами, цыганкой в ярких юбках и с гадальными картами, солдатом в шинели и фуражке, матросом в матроске и бескозырке. Обычно предводительствовал процессией пастух с дудкой, сумкой и кнутом, что было логично: он потерял «ярку» (молодую овечку). В то же время пастух воспринимался как христианский духовный пастырь, собирающий и пасущий заблудшие души.

Подобные ряженые ходили на Святки и, реже, на Масленицу. Впервые свадебные ряженые известны из описания И. А. Желябужского, очевидца шутовской свадьбы Якова Тургенева в 1695 г. при дворе Петра I: «<…> а за ним в поезду были бояре, и окольничие, и думные, и всех чинов палатные люди, а ехали они на быках, на козлах, на свиньях, на собаках; а в платьях были смешных, в кулях мочальных, в шляпах лычных, в крашенинных кафтанах, опушены кошечьими лапами, в серых разноцветных кафтанах, опушены беличьими хвостами, в соломенных сапогах, в мышьих рукавицах, в лубочных шапках»[299].

Переодевание в мужскую или женскую одежду, не соответствующую полу, порицалось в Стоглаве (1551): «Тако же мужем и отроком женским одеянием не украшатися. Ниже просто женская одеяния носити. Ни женам в мужеская одеяния облачатися. Но комуждо подобные свои одеяния имети и от сего познаватися»[300]. Однако этот обычай дожил до нынешнего времени.

Новобрачную специально прятали от ряженых, а те должны были ее найти. В Рязанской губернии это называлось «искать ярку», иногда жениха соответственно именовали «баранчиком». Святой Димитрий Ростовский (XVII в.) иносказательно нарек Богородицу «руном орошенным», а православный архиерей, облаченный в омофор из «волны овчей», символически представлял с помощью этой длинной ленты несение на плечах заблудшей овцы, то есть метафорически обозначал Христа