Преступное искусство. Самые громкие истории - Никита Добряков

не свободный выбор партнера, а необходимость каждый раз заниматься сексом с другим членом организации. Как позднее будет вспоминать одна из участниц: «Со временем понимаешь, что находишься в публичном доме, где тебе не платят». Мюль при этом имел исключительные права на сексуальные отношения. В его обществе существовала строгая иерархия, Мюль имел право первой ночи у детей, выросших в организации, – чаще всего это происходило в возрасте 12 или 13 лет. На обвинения в педофилии он заявлял: «Ну и что? Карл Великий женился на двенадцатилетней девочке. <…> Восемь, девять, десять лет – все это было само собой разумеющимся, потом кто-то сообщил об этом. <…> У меня нет врагов. Любой, кто меня не любит, – психопат». Параллельно Мюль создавал арт-объекты, иногда изображая на них подростков и детей из своей организации, то есть буквально жертв собственного насилия.

В 1991 году художника арестовали по обвинению в растлении малолетних и распространении и употреблении наркотиков. Приговор – семь лет тюрьмы. Сам Мюль все отрицал: «Художник живет более свободно и устанавливает другие стандарты, чем остальное человечество. Художник как личность свободен и не может быть измерен общепринятыми мерками. Я никому не причинил вреда». Он вышел на свободу в 1997 году и уехал в Португалию, где его последователи открыли коммуну. Там Отто Мюль прожил до смерти в 2013 году. Все это время он успешно выставлялся, несмотря на судебный процесс, тюремное заключение и общественное порицание.

Искусство не может и не должно нравиться всем. Массовый зритель обычно немного «запаздывает», и самые актуальные проявления современного искусства остаются им непонятыми. И только со временем публика влюбляется в некогда революционные работы. Но, к сожалению, подобная нелюбовь зрителей для некоторых художников становится поводом уйти в крайность пренебрежения социальными нормами, и не только в рамках символических акций, но и в реальной жизни. Одно дело – добровольное участие в кровавых ритуалах взрослых людей, но совсем другое – закрытое общество жесткой дисциплины и иерархии, калечащее судьбы детей и подростков, которые сами не выбирали этот путь. Здесь искусство превращается в жизнь и становится социально опасным. Вместо выявления и решения проблем с помощью эстетического опыта оно становится лишь предлогом для реализации исключительно личных и предельно низких желаний.

Искусство не имеет права прощать подобные проявления. Они мало того что дискредитируют любой акционизм как практику современного искусства, но являются просто опасными для здоровья не только самих художников, но и доверившихся им людей.

Российский акционизм. Можно ли искусством говорить о политике?

К русскому искусству принято относиться с изрядной долей скепсиса. За пределами иконописи, русского авангарда и работ нескольких концептуальных художников нам, к сожалению, практически нечего предложить мировому зрителю. Поэтому одновременно удивительно и показательно то, что русское/российское искусство вырывается вперед именно в областях наиболее агрессивного авангарда. Таким был русский авангард начала XX века во всем его многообразии, таким стало искусство 90-х годов.

Акционизм пришел в Россию в 1990-х, став в первую очередь проявлением хаоса и бурной свободы на руинах советского режима и реакцией на попытку реванша системы ценностей, основанной на национальных традициях, православии и сильной централизованной власти. Российский акционизм появился без опоры на традиционную систему. Скорее, это был бунт без сформированного понимания себя, зато с четкими и однозначными эстетическими и политическими «противниками».

Акционизмом является не любой перформанс, так же как не любое изображение на стене – стрит-арт. Как и «старшие братья», российский акционизм занимался десакрализацией искусства, уничтожением его эстетической формы и прямым действием по отношению к социальным и политическим нормам. Его главным вопросом было: «Как искусство может изменить мир?»

Отечественный акционизм – прямой наследник революционного запала русского авангарда. Европейский модернизм начала XX века решал вопросы в первую очередь стилистического и формального характера, тогда как русские авангардисты мыслили шире, предлагая проекты переустройства не только искусства, но и самой действительности. Подобные темы поднимают и художники конца XX века.

Например, акция «Э.Т.И. – текст» 18 апреля 1991 года, во время которой четырнадцать человек выложили своими телами слово «Х*й» на Красной площади в Москве. Кажется, эта смехотворная акция недостойна обсуждения – что это, если не ребячество так и не повзрослевших художников? Или, как сказали бы сегодня, «хайп» ради «хайпа». Но слово из трех букв на Красной площади – заигрывание с советским языком и сублимированной сексуальностью, ведь, как мы помним, «в СССР секса нет». С общекультурным контекстом и поспорили молодые акционисты, намеренно провокативно и ярко. Обсценное слово стало причиной уголовного дела по статье 206 часть 2 «Злостное хулиганство, отличающееся по своему содержанию исключительным цинизмом или особой дерзостью». Но до приговора дело не дошло благодаря вмешательству представителей Министерства культуры.

Один из главных художников поколения 1990-х Олег Кулик сформировал понимание акционизма в постсоветской России так: «Акционизм появился как реакция на массовое обезличивание и сплошную коммерциализацию искусства, как реакция на перегруженность предметами, которыми манипулируют кураторы, галеристы, коллекционеры, а также – законы рынка. Художник, протестуя против этого, делает яркое высказывание, социально значимое и изобразительно-завораживающее».

Акционизм не просто визуализирует политическую борьбу, а создает ее своим существованием. Он как бы говорит: «Город принадлежит всем». Эту традицию продолжит уличное искусство.

Акционизм преодолевает негласный договор общества и государства. Огромная свобода, возникшая у художников 90-х, сама предлагала исследовать границы возможного. Активизм создал новый язык для формулирования актуального контекста, ускользающего от топорной официальной риторики. Художники стремились показать искусственность соединения несовместимого: демократических ценностей и традиционных условий с остатками советского коллективизма. Художники принялись разрушать нормы морали, которые власть пыталась удержать. Идеальное место соединения – сексуальность.

Для многих российский акционизм начинается с акции Авдея Тер-Оганьяна «Юный безбожник» (1998). На выставке «Арт-Манеж-98» Авдей рубил топором репродукции православных икон, но его акция была не против верующих, а против постсоветской моды на воцерковленность, разоблачая лицемерие новых христиан. Но общество и государство не приняло этот ультимативный способ «борьбы» и возбудило уголовное дело по статье 282 УК РФ (разжигание религиозной вражды). Тер-Оганьян был вынужден покинуть Россию, став таким образом первым политическим эмигрантом постсоветского периода, но вернулся на родину в 2019 году.

Также среди ярких примеров российского акционизма можно выделить акцию «Не верь глазам»: 1 апреля 2000 года Олег Мавроматти с помощью друзей прибил себя к деревянному кресту 10-сантиметровыми гвоздями. На спине у него была вырезана фраза «Я не сын бога». Все это продлилось меньше десяти минут, но на художника завели уголовное дело, и он покинул страну.

В рыночной экономике преступления продаются даже лучше. Искусство