Детки в клетке - Евгения Витальевна Кретова

– Абрам, беги! – Клоп заорал над ухом Филатовой. – Успокойся ты, придурошная!

Но Маша не могла остановиться. Ярость сменилась истерикой, и, повиснув на руках подручного Абрама, она разрыдалась.

– Да не специально я, – оправдывался Абрам, выбираясь из-под стола.

На разборку уже торопились повара и проходившие мимо учителя.

Филатова рыдала в голос:

– Ненавижу! Какие же вы уроды!

– Маш, ну я правда не хотел… подумаешь, суп, – он сунул руки в карманы брюк. – Куплю я тебе новый обед.

Он правда не ожидал, что так получится. Не думал, что перевернет одноклассницу – не то, что совсем не хотел, но не подумал, что они уже давно в разных весовых категориях. А потому чувствовал себя виноватым. Но Филатова ревела так, будто у нее кто-то умер, и Абрамченко этого не понимал.

– Да засунь этот обед себе в задницу! – орала Филатова. – Мажор гребанный! Ты думаешь, всё только бабками измеряется?! Все можно купить, всех продать?!

– Маш, ну это-то тут при чем?

Рядом с ними уже собралась толпа. Взрослые, будто заговоренные, не могли тронуться с места и смотрели, как Филатова ревет. Серый жался к стойке раздачи, оттесненный толпой. Клоп все еще удерживал брыкающуюся Филатову, которая норовила дотянуться до Абрамченко и выцарапать ему глаза.

– А ни при чем! Тебе все можно! Шмотки дорогие, смартфоны, девки к тебе липнут! А у меня это была новая блузка! Новая!

Лягнув Клопа, она вырвалась, но вместо того, чтобы наброситься на Ивана, махнула рукой и бросилась прочь.

– Чума…

Клоп растирал оцарапанные запястья, а Абрамченко продолжал смотреть туда, где только что исчезла Филатова.

– Уберите здесь, – приказал парням, а сам побежал из столовой.

Он выскочил в коридор, надеясь увидеть Филатову. Но та будто растворилась. Он схватил мелких, проходивших мимо.

– Девушку здесь видели, в одежде перепачканной? Куда пошла?

Он встряхнул мелюзгу, те пискнули, дружно качнули головами:

– Не видели!

Он отпустил их.

Он искал Филатову всю перемену, заглядывал в туалеты, просил девчонок заглянуть в женские. Но девушка будто испарилась.

Она появилась в середине следующего урока. Постучала в дверь, извинилась и попросила пройти в класс. У Ивана упало и как-то жалко забилось сердце – у Филатовой была чисто выстиранная, но еще сырая, чуть липнущая к телу сорочка, выстиранные брюки. Она не ушла домой, она привела себя в порядок и вошла в класс под любопытный шепот одноклассников и неодобрительный взгляд физички. Прошла и села на свое место за третьей партой, прямо перед Иваном.

Абрамченко ткнул её кончиком ручки между лопаток:

– Эй, ты как?

Она чуть повернула к нему голову так, что он увидел её строгий профиль, и отвернулась. А когда прозвенел звонок и Иван кинулся к ней, чтобы извиниться, посмотрела как на пустое место, собрала вещи и вышла из класса. Отучилась следующий урок, а с физкультуры ушла. Это Иван обнаружил уже в начале урока, когда не заметил девушки на разминке.

– Что тебе надо, Абрам? – смотрела она на него на перекрестке.

– Маша, прости меня, пожалуйста.

Она нахмурилась, поджала губы.

– Можно, я накормлю тебя обедом и подарю новую блузку?

– Решил купить прощение? – Маша презрительно прищурилась. Ее ноздри раздраженно хватали воздух, теплый еще, пропитанный летним солнцем. – Спасибо, не нуждаемся.

– Маш, ну зачем ты так?! Я помочь хочу, я правда не подумал, когда все это делал в столовке.

– Думай, – отрезала Филатова, шагнув на переход. – Это иногда полезно.

А на следующий день у нее произошел первый настоящий скандал дома.

Мама Вани Абрамченко пришла к Филатовым и принесла новенький, только из бутика, комплект белоснежной рубашки и черных брюк классического кроя. Она извинилась за сына, сказала, что такое поведение недопустимо и больше не повторится.

– Иван рассказал мне о своем сегодняшнем проступке… – Она кивнула Маше, вручив сверток, и пояснила: – Это вместо той одежды, которую он испортил.

В полной тишине Маша смотрела на упакованные в серебристый кофр вещи, а Ирина Леонидовна спускалась по лестнице. Филатова-старшая, очнувшись, резко дернула дочь за руку, втолкнула в коридор.

– Это о чем она говорила?

Маша, прижав к себе кофр – чтобы мать не испортила одежду, – виновато моргнула.

– Говори! – мать тряхнула ее за плечи, прижала за плечи к стене. Она была пунцовая от гнева, глаза стали влажными, искрящимися, воспаленными.

– Абрам… Абрамченко с друзьями толкнули меня в столовой. Обед разлился по полу, по одежде… А блузка же новая была. Я наорала на него, на Абрамченко, назвала мажором…

– Так вот почему твои вещи так странно выглядели вчера?!

– Я зашла в туалет для учителей, все застирала, чтобы до конца уроков в таком виде не ходить… Но конечно, не совсем всё отстиралось.

Она замолчала и затравленно взглянула на мать. Кофр прижимала к груди.

– Ты должна это вернуть, – решила Филатова-старшая. Она, наконец, отпустила дочь, прошла по коридору к кухне так быстро, что Маше пришлось бежать за ней, чтобы догнать.

– Почему? Для них это мелочь, ничего не значит… Ты же видела, какая она, его мать!

– Тем более! – Маргарита резко остановилась и повернулась к дочери. Ладонь ее разрезала воздух, будто поставила точку в никчемном споре. Добавила, глядя на дочь: – Мы не нищие, Маша. Жаль, что ты не понимаешь, насколько оскорбительно выглядят эти подачки.

Мария отшатнулась. До боли прижав к груди кофр, она шептала:

– Не понимаю, почему ты права. Не понимаю, почему ублюдок, который испортил мне вещи из дурости, из баловства, должен остаться безнаказанным, а я должна по его вине ходить в тряпье. – Маша чувствовала, как горячие слёзы текут по щекам, давилась ими, сжав острые кулачки.

– Ну какое тряпьё! – мать всплеснула руками. – Как у тебя язык-то поворачивается! Да, не брендовые шмотки, но отличные же, тебе самой понравились.

– Понравились, да. А что мне еще оставалось делать? В обносках ходить, которые ты в секонд-хэнде собиралась взять?!

– Между прочим, на западе даже звезды одеваются в сэконд хэнде. И ничего… – Мать подбоченилась. Этот спор сперва показался таким простым, но неожиданно вскрыл то, что она никак не ожидала увидеть в дочери, то, от чего она ее всячески оберегала: от пошлого стяжательства, желания угодить и быть на кого-то похожей.

На замечание матери Маша потемнела лицом, губы поджались в болезненной гримасе:

– Потому что они могут позволить себе что-то еще. Это их выбор… А это не мой выбор! Я так не хочу! Я не хочу носить вещи, кем-то до этого ношеные!

Она отвернулась от матери, прильнула лбом к дверце шкафа и всхлипнула. Она все так же прижимала к себе серебристый кофр, будто он был ее единственным спасением, единственной радостью, единственной надеждой.

Мать дотронулась до её плеча, заговорила мягче:

– Дочь, я всё отстирала, ничего не