Детки в клетке - Евгения Витальевна Кретова

class="p1">Маша выразительно на него посмотрела, склонила голову к плечу. Он прекрасно понимал, что она имеет ввиду, но спорить не стал, примирительно поднял вверх руки:

– Ладно-ладно. Отличный чай… Лучше расскажи, что еще нового в школе? Марат меня не вспоминал?

Марат был учителем информатики, и Иван должен был сделать доклад, как раз накануне его заболел. Классу устроили контрольную. И многие, включая саму Машу, написали ее на тройки. И ругали Абрамченко, который не придумал ничего лучше, как так не вовремя заболеть в конце второй четверти.

– Норм. Не заметил твоего отсутствия, уж прости. – Она рассмеялась, сделав вид, что не поняла, как ее ответ задел Ивана. – Зато заметил весь класс, теперь проклинает тебя. Потому что Марат устроил в день твоего доклада контрольную. Все испортили себе четвертные оценки.

– И… ты? – Иван снова покраснел и опустил голову.

Маша отмахнулась:

– А мне без разницы, портить уже нечего.

И она снова рассмеялась.

– Хочешь, я тебя подтяну? – Предложил Иван.

– А сможешь?

– Чего там мочь? – Он пожал плечами. Взяв кружку, сделал несколько осторожных глотков. Поморщился, глотая, – горло болело нещадно.

Маша пододвинула к нему мед.

– Ты мёд-то ешь… – Она хотела протянуть ему руку, убрать со лба челку, за которой он прятался. – Болит?

Парень сделал неопределенный жест свободной рукой.

Маша поднялась.

– Я пойду.

Иван задержал ее, поймал ее пальцы и сжал их.

– Ты еще придешь?

Маша кивнула. Стремительно собралась и выскочила в коридор, едва не сбив с ног Ирину Леонидовну, несшую в комнату сыну еще угощенье.

– Машенька, куда же ты! Я тебя обедом хотела накормить за самаритянство…

– За что? – Маша, уже было натягивавшая старенькие кроссовки, которые смотрелись еще более жалко и сиротливо в этом холле, выпрямилась.

– Самаритянство, – повторила Ирина Леонидовна, – это милосердие к ближним, страдающим от недугов… Ай, не обращай внимания. Так что, покушаешь?

Маша тряхнула головой.

– Нет, идти пора… Уроков много. И курсы.

– А-а, – Ирина Леонидовна понимающе кивнула, – тогда конечно.

– В следующий раз…

Маша заметалась в поисках своей одежды. Мать Ивана подсказала взглядом. Маша открыла дверцу, скользнула рукой внутрь – ее обожгло дороговизной шубки, которой коснулась рука девушки. От меха пахло в точности так же, как от самой Ирины Леонидовны – дорого и сладко. Маша зажмурилась, стянула свою куртку и торопливо напялила ее на себя. Иван оказался рядом, помог влезть в рукава. Подал шапку и шарф.

– Заходи, – попросил.

Маша, толкнув входную дверь, стремглав выбежала на лестничную клетку.

– Хорошая девочка, – резюмировала Ирина Леонидовна.

Иван стоял, растерянно переминаясь с ноги на ногу. Он так и не понял, что это было, почему Маша пришла, а не позвонила, как делали остальные одноклассники. Почему так быстро убежала. Вопросы засели в мозгу парня, переворачиваясь там подобно речной гальке. Предположения роились, кусали то обидными предположениями о случайности произошедшего, то еще более жуткими домыслами о споре на него. Чтобы разогнать сомнения, Иван с ускоренной силой лечился, чтобы скорее выйти в школу. Ведь Маша Филатова больше к нему не приходила.

Тогда

Декабрь прошлого года, за пять месяцев до смерти Ивана

Глава 35

За окном уныло подвывал декабрь. Новогодние праздники маячили хрустом несмелого южного снега, запахом хвои и абхазскими мандаринами. Маша сидела на кухне, наблюдая, как мать раскатывает тесто. Перед девочкой росла горка оранжевых шкурок.

– Попа прыщиками покроется, – усмехнулась мать.

Машка рассеянно улыбнулась и потянулась за новым мандарином. Она ждала Ивана, он задерживался.

– Вдруг его мать не пустит? – в ее голосе звучали сомнение напополам с обидой.

Та пожала плечами. В небольшую миску налила немного сливок, поставила на медленный огонь.

– Попробуй вам сейчас запретить что-нибудь, – она усмехнулась. – Иван – взрослый парень, надеюсь, ему хватит ума не доводить ситуацию до конфликта.

– Думаешь, мы не правы? – Маша отложила мандарин, уставилась в обтянутую серой футболкой спину матери.

Маргарита усмехнулась.

– Ты все-таки решила спросить совета? Или что это сейчас было?

– Совета?.. Да, наверное… – она пожала плечами и затихла, прислушиваясь к биению собственного сердца. Оно будто бы насторожилось, недовольное непривычной наготой, замерло в ожидании удара, а он все никак не следовал, пауза затянулась.

Мать размеренно постукивала ложкой по краю миски, над плитой поднимался мягкий сливочный аромат.

– Понимаешь, дочь, вам сейчас кажется, что ради вашей любви создан весь этот мир, все должны с ней считаться и для всех она должна стать смыслом жизни. Это нормально, это называется юношеским максимализмом и эгоизмом. Все через это проходили. Но не все это испытание выдержали, ведь беда в том, что ни одна любовь не длится вечно…

– Ни одна?

– Ни одна, дочь. Ее что-то должно питать. Верность, ответственность, уважение, умение слышать и слушать, желание идти на компромисс. И все это должно быть обоюдным…

– Это ведь очень сложно… – девушка положила голову на сцепленные пальцы, уставилась за окно.

– Поэтому-то и такой процент разводов, Маш, – Маргарита снова рассмеялась. – И вот получается, что в молодости вы думаете только о себе, рассчитывая, что чувство, настигшее вас – единственное и на всю жизнь. Но это не так. Даже между двумя людьми чувства меняются. Вот мы с тобой: недавно ты меня ненавидела и презирала, а сегодня просишь совет.

– То есть ты согласна с мамой Ивана, что все это временно. Мы закончим школу и будем стыдиться своего чувства? – Маша приподняла голову.

– Будете… Если наломаете дров. В том числе и рассорившись с родителями.

Повисла долгая пауза. Маргарита высыпала заранее натертый сыр в разогретые сливки, помешивая, довела до кипения. Сняла с плиты. Аккуратно вылила несколько ложек на слой теста, любовно размазала соус и принялась раскладывать тонкие ломтики колбасы и томатов. Сегодня они готовили пиццу.

– И что же нам делать? – спросила, наконец, Маша, когда сказанное матерью немного улеглось в голове. – Родители Ивана категорически против, чтобы мы были вместе.

Она растерянно моргала, наблюдая за матерью, дышала через раз, будто опасаясь пропустить что-то очень важное для себя. Маргарита украшала пиццу листиками базилика, то и дело склоняя голову к плечу и любуясь проделанной работой. Увлеченная готовкой, она отозвалась не сразу.

– Что делать? – переспросила она. – Жить, конечно. Своей головой жить. Желательно так, чтобы потом за прожитое не было стыдно.

– Мам, я не понимаю. Ты предлагаешь нам расстаться?

Маргарита улыбнулась дочери:

– Разве я так сказала? Если ты расстанешься с Иваном, разве тебе не будет за это стыдно?

У Маши опустились плечи.

– Я не хочу, чтобы Ваня ссорился из-за меня с родителями, – призналась она. – Ирина Леонидовна, она хорошая… Вроде бы. И Ваня её любит.

Маргарита вспомнила, с каким выражением лица «хорошая» Ирина Абрамченко на неё смотрела совсем