Детки в клетке - Евгения Витальевна Кретова

Когда Алиса оказалась на крыльце школы, к ней бросилась Нотка:

– Ты что наделала? Зачем ты Софье про эту олимпиаду наговорила?! – страх выплескивался из глаз подруги.

Алиса мотнула головой:

– Нотка, о чем ты?

– Ты сказала Архиповне, что Софья цепляется к тебе из-за олимпиады или это все дип-фейк?! – она подсунула Алисе под нос телефон, активировала уже загруженное видео.

– Неправда, эту идею вам подсказала Ирма Олеговна!

– Паршивка! Да как ты смеешь?!

– Я знаю, вы все это специально разыграли, и Самойлову подговорили меня оболгать, и деньги какие-то приписали мне. Вы мне мстите из-за той олимпиады, вас с того дня словно подменили!

Осипова уставилась на подругу:

– Откуда это у тебя?

Ответа ждать не потребовалось – она сообразила раньше. Ракурс, с которого сделана съемка, чуть из-за спины Алисы и снизу.

– Самойлова! Вот тварь…

Нотка обняла себя за плечи, она стояла перед Алисой, едва сдерживала плач.

– Алиса, что ты натворила-то? Зачем это все наговорила? – первая капля, несмелая и ломкая, стекла по щеке. Губы задрожали.

– Не знаю… Я сама уже ничего не понимаю.

Сейчас

Глава 31

Маша Филатова жила по улице Клинической, в обшарпанной пятиэтажке под номером 18. На фоне недавно отремонтированных соседних домов, этот дом выглядел сироткой, оказавшейся на семейном празднике. Уютно разбитый палисадник, окрашенные скамейки и ветвистые деревья добавляли уюта неприметному краснодарскому дворику. На детской площадке рядом с небольшим футбольным полем подремывала, покачивая зеленую коляску, молоденькая мамочка.

Чернова обошла площадку и вошла в третий подъезд.

Семья Филатовых жила на третьем этаже. Простенькая железная дверь говорила о скромном достатке семьи. Опергруппа, работавшая с дежурным следователем в квартире, уже уехала. Александра позвонила.

Открыли не сразу. Пришлось нажимать на кнопку звонка повторно. За дверью послышались неуверенные шаги. Открыл небритый, с потемневшим лицом, мужчина.

– Что надо?

Чернова показала удостоверение, представилась.

И без того черное от горя лицо мужчины, потемнело еще сильнее, будто на него набросили еще более плотную вуаль и стерли оставшиеся краски. Отошел вглубь квартиры:

– Проходите… Извините, не прибрано, – он махнул рукой и направился в единственно освещенную комнату в конце коридора. – Ваши только что уехали.

– Мне передали расследование обстоятельств смерти вашей дочери.

Филатов остановился. Свет, лившийся из помещения в конце коридора, очертил его сутулую фигуру. Чернова не могла видеть его лицо, но чувствовала, как сорвалось на хрип его дыхание, как потяжелел взгляд. Коротко кивнув, мужчина повернулся к Александре спиной и направился в единственному светлому прямоугольнику.

Александра огляделась.

Здесь сперто пахло человеческой бедой. В каждом доме она пахла по-разному. Черновой встречались дома, откуда горе, поселившись когда-то, не уходило. В них пахло кислым немытым телом и застоявшейся выпивкой, пропавшими рыбными консервами и дешевым табаком, а под ногами хрустели жирные тушки тараканов – им в таких домах жилось особенно вольготно. В дом Филатовых горе ввалилось внезапно. Тонкий слой пыли на мебели, гора немытой посуды и сбитые в угол занавески, они мешали, когда сердце выпрыгивало из груди и не хватало воздуха. В квартире повис стойкий запах сердечных капель, а над унылым пустым столом вилась тонкая струйка сигаретного дыма. Филатов-старший сидел боком к столу, положив локти на колени и будто подставляя худую спину ударам судьбы. Услышав вошедшую Чернову, он выпрямился, кивнул на табуретку:

– Чаю хотите?

Он так спросил бы, если бы она пришла в той жизни, когда дочь Маша еще была жива. Он так спросил и сейчас, не пошевелившись, впрочем, чтобы наполнить чайник водой и включить его. Заговорил сумбурно:

– Риту в больницу увезли, сердце не выдержало… А я вот здесь, держусь как-то.

Маргарита Филатова была его женой и матерью погибшей на железнодорожных путях Маши. У Черновой подступил ком к горлу. Она прикрыла глаза, набираясь решимости – ей предстояло заставить этого мужчину пережить снова тот день, когда его дочери не стало.

– Примите мои соболезнования… ваша супруга… Что говорят врачи?

Мужчина неопределенно пожал плечами:

– Поправится…

– Хорошо. Геннадий Игоревич, мне нужно задать вам несколько вопросов.

– Я уже отвечал вашим коллегам.

Он говорил спокойно, без злости и агрессии, бесцветно. Так говорил бы робот, если бы у него убрали настройку приветливости.

Чернова напомнила:

– Расследование смерти вашей дочери поручено мне.

– Хорошо, задавайте ваши вопросы. – Филатов опустил голову на руки, начиная медленно раскачиваться.

Александра приметила шкаф с посудой, на случай, если мужчине станет плохо и придется срочно напоить его водой. Вздохнув, задала первый вопрос:

– Геннадий Игоревич, расскажите об отношениях Маши с Иваном Абрамченко.

Он снова пожал плечами:

– Может, и хорошо, что их обоих не стало…

– Почему вы так считаете?

– Любили они друг друга. Ну вот как Ромео и Джульетта. – Он усмехнулся, повторил, словно эхо: – Ромео и Джульетта, надо же…

Он выпрямился, посмотрел на Александру:

– Их так называли в классе. Дразнили. Они с Ванькой с пятого класса вместе учатся. Не очень ладили. А тут в начале прошлого года что-то там у них произошло, повздорили крепко. А потом как это бывает у молодежи? От ненависти до любви. Только… вы же видите, как мы живем. Я обыкновенный води́ла, мать – повар в больнице. В Машку мы, конечно, вкладывались. Кружки, дополниловка всякая – это само собой. Только с доходами семьи Вани мы, конечно, все равно не могли тягаться. Но Ванька молодец, не задавался… К нам часто приходил. Я как первый раз его увидел, думал, Машку прибью – не пара она ему. А он так серьезно сказал, мол, люблю. Мол, достигнет совершеннолетия, поженятся.

– А его родители как к этим отношениям относились?

– Да в принципе никак… Хотя я толком-то и не знаю, все больше в рейсах я. Вам бы с Ритой поговорить.

Они всерьез их отношения не воспринимали. Планировали поступление Ивана. А там все как-то само должно было «рассосаться», как по мне.

– Вы это с чьих слов говорите?

– Рита с Ириной Абрамченко в родительском комитете состоят. Вот и… обсуждали. Но не, – Он спохватился, – вы не подумайте, что они как-то Машу обижали. Нет. Но считали это все детской привязанностью. Рита, впрочем, тоже. Умилялась…

Он протяжно выдохнул. Встал. Отошел к окну.

– Их окна напротив, – он указал на затянутое шторами окно дома напротив.

– Скажите, в день гибели Маши вы ничего странного в ее поведении не заметили?

Геннадий продолжать стоять, отвернувшись к окну, но слова о гибели дочери прошлись по его спине, словно удар кнута. Плечи содрогнулись, напряглись. Мужчина медленно обернулся:

– Вы шутите?

Взгляд его стал тяжелым и злым.

– Нисколько. – Александра насторожилась. – Есть что-то, о чем я не знаю?

– Бред какой. – Мужчина злился.

– Поясните?

– Машка утром человека сбила. Как вы это можете не знать?!

Чернова застыла – этого,