И ты это видел - Давид Зильберман

После такого вступления я перешел уже спокойно, по-деловому, к нашим прошениям. Бангерский задумался, не стал возражать, видимо, я произвел на него соответствующее впечатление. В конце концов я все же немец, а он только латыш, а это тогда кое-что да значило по новым расовым законам… Бангерский обещал просмотреть наши дела и разобраться и, прощаясь со мной за руку, велел прийти за ответом через две недели. Епископ Гринберг также обещал свое содействие, заверив, что специально по этому поводу будет хлопотать в гебитскомиссариате.　

Примерно через две недели меня вызвали в помещение управления города, расположенное на бульваре Райниса, в гебитскомиссариат. Едва услышав о сути моего дела, на меня с возмущением набросился какой-то немецкий начальник (видимо, это был сам гебитскомиссар Альтмайер).　

— Смотрите, что творится! Просто безобразие! Из-за каких-то нескольких жидовок меня совершенно завалили бумагами! — он потрясал в воздухе толстой подшивкой и швырнул ее с раздражением на стол. Оказывается, все наши письма из самых различных инстанций, большей частью без всякого просмотра, пересылались в это заведение — специальный отдел при гебитскомиссариате, ведающий расовыми вопросами, фактически, еврейскими делами. Я дал ему выговориться, молча слушая, а затем настойчиво стал доказывать нашу правоту, ссыпаясь на расовые законы, общие для всего рейха, которые я к этому времени тщательно проштудировал. Он же пытался вообще отделаться от проблемы смешанных браков людей из чужого города, т. е. Либавы.　

Тем не менее, мы выиграли дело и добились легального проживания наших либавчан в Риге, однако при условии получения ими квартир, вернее, ордеров, в «Вонунгсамте» — жилищном отделе города.　

Либава считалась у нацистов уже «юденрайн» (чистой от евреев), и потому юридически, как я понял, они боялись ставить эти вопросы перед высшим берлинским начальством.　

Путем хитросплетенных махинаций, с помощью знакомых и за крупные денежные взятки мы в конце концов достали восемь фиктивных ордеров и, делясь своим жильем, разместили кое-как наших либавских друзей, оказавшихся в беде. Все последующие годы оккупации мы были с ними единой семьей, и,　как только обстановка начинала сгущаться, звонили друг другу, передавая условное предупреждение: «Погода ухудшается…» И сообщение шло дальше по установленной цепи. Услышав такой «прогноз», мы с Женей быстро одевали детей и уезжали ночевать в мою контору на улице Вальню, напротив универмага, чтобы переждать тревожное время.　

Особенно я опасался соседа по дому немца Фельдмана, репатриированного из Прибалтики[125] и прибывшего назад с нацистами. Моих детей и жену он совершенно не выносил. Увидев их во дворе или на улице, он уже издалека демонстративно отворачивался, изображая свое пренебрежение к «неполноценным тварям» («унтерменшен» — «недочеловекам»). Он категорически не разрешал своим детям даже близко подходить к моим, как к прокаженным. Одно время Фельдман подыскивал в нашем районе квартиру для своего друга, какого-то военного чинуши. Мы, естественно, могли стать его первой жертвой. Я решил опередить его планы. В течение одной ночи мы до неузнаваемости изуродовали квартиру: налепили черные обои, ободрали потолки, стены, захламили вход, спрятали лучшую мебель. Когда через несколько дней Фельдман поднялся ко мне якобы по какому-то делу, а фактически осмотреть квартиру и обстановку, то открывшийся вид, понятно, оттолкнул его с первого же взгляда, и он потерял в дальнейшем интерес к нашей квартире.　

— Это же разбойничья дыра! — буркнул он брезгливо, спускаясь к себе, и оставил нас на время в покое.　

В начале декабря 1941 года, сразу после кровавых массовых акций в Риге, я встретился с Иосифом Баном, либавским родственником моей жены. Он беспрестанно терзался мыслью, что сам повинен в гибели своего единственного сына Виктора, любимца семьи, был совершенно безутешен, не находил себе места от отчаяния. Он полагал, что по примеру Либавы и в Риге в первую очередь будут уничтожены работоспособные мужчины-евреи, и поэтому в те зловещие дни конца ноября 1941 года, накануне акции, отправил своего сына из казернации домой, в гетто. А через пару дней Иосиф Бан узнал о трагической гибели всей семьи, расстрелянной во время неслыханной по размерам человекоубийства массовой казни евреев в Румбульском лесу. За несколько дней он буквально почернел, осунулся, состарился до неузнаваемости, стал совершенно безразличен к жизни и смерти, даже подумывал о самоубийстве. Мы как могли его утешали, и благодаря нашим настойчивым уговорам он отказался от этой мысли, пересилил себя и решил найти смысл жизни в спасении близких и друзей. В это время мы с ним очень сблизились. Иосиф часто звонил мне во время отсутствия начальства. Он работал одно время истопником в городе. Порой по делам работы его возили в центр, и мы виделись. Иногда мне самому удавалось встретиться с ним прямо на его работе, чтобы передать продукты или какие-либо вещи по его просьбе кому-то.　

Конечно, мы оба рисковали головой. Однажды я пришел к Иосифу на работу на улице Валдемара, 23. Иосиф работал там кочегаром в подвале. Я спустился к нему в котельную. Но только успел передать ему сверток и переброситься несколькими словами, как вдруг мы услышали приближающийся сверху грохот солдатских сапог. Я, как мышь, забился в угол и нырнул в кучу хлама. Иосиф набросил на меня какие-то тряпки, пустые мешки и успел отскочить в сторону. Влетел эсэсовец и заорал:　

— С кем ты разговариваешь, еврейская свинья?!　

— Ни с кем, сам с собой, — так работа легче спорится, — ответил ему Иосиф, стараясь казаться спокойным, и бросил в топку несколько лопат угля. Эсэсовец обвел взглядом закоптелую котельную и повернулся к выходу.　

— Гнать надо отсюда этого проклятого «юде», с ума сходит! — пробурчал он и убрался восвояси.　

После этого случая мы стали при встречах более осторожными.　

Через некоторое время Иосифа Бана перевели на работу в склады дефицитных товаров на углу улиц Бривибас, 110 (тогда Адольф Гитлер-штрассе) и Таллинас. Там хранилось большое количество продовольствия и товаров для снабжения фронта, и в числе работающих, помимо заключенных, была большая группа вольнонаемных латышек, занятых упаковкой подарочных пакетов для фронтовиков вермахта.　

Во главе этого заведения был поставлен немецкий армейский офицер по фамилии Эссер, глубоко в душе ненавидевший нацистов, эсэсовские порядки и самого фюрера, — мы это вскоре поняли. С первых дней своего назначения Эссер почти открыто выгораживал заключенных, предупреждал Иосифа Бана об акциях и шел ему навстречу во многих его делах и просьбах.　

Однажды в 1943 году, когда я пришел к Иосифу с каким-то поручением и что-то передал ему, это заметили латышки, комплектующие пакеты — табак, вина, сладости и пр. Они тотчас донесли обо мне, и немедленно