И ты это видел - Давид Зильберман

Мы с тяжелым сердцем распрощались, потому что были абсолютно уверены — парень добровольно идет на смерть.　

В 12 ночи мы проснулись от громкого стука в двери, топота сапог и криков полиции: в нашем доме, за стеной, начался обыск — уже искали у Цимблеров. Я представил себе эту страшную картину на берегу — так она и разыгралась в действительности.　

Рыбак-провокатор ждал своих обманутых жертв у лодки. Когда пассажиры собрались, из укрытия выскочили гестаповцы и началась расправа. Всех обыскали, забрали ценности, золото, надели наручники и увели в гестапо. Один лишь доктор Барон в самую последнюю минуту раздумал и не явился на пристань. Все из захваченной группы погибли после страшных мучений и пыток. Фашисты старались втянуть в сети этой провокации как можно больше людей. В газетах и расклеенных объявлениях всячески комментировали «преступную попытку побега жидов», обосновывая этим свое право на жестокую расправу над всем еврейским населением.　

Перед казнью в камеру к Перецу Цимблеру подсадили провокатора, его бывшего однокашника-комсомольца, который прикинулся пострадавшим якобы за вооруженное сопротивление немцам. По наивности Перец ему доверился и многое рассказал, в частности, что Нохем Бан из нашего «кибуца» со Штейном и еще одним приятелем ежедневно слушали радио в потайном месте и распространяли сводки о положении на фронте. Разболтал он также в деталях весь план побега в Швецию, назвал инициаторов и многое другое. Когда через некоторое время поздно ночью к нам ворвались шуцманы и забрали Бана, я решил, что теперь наступила развязка — это будет и наш конец. Нохем Бан мне казался слабым, эгоистичным и малодушным человеком. Однако, как впоследствии выяснилось, никакие бесчеловечные пытки гестаповцев не выжали из него и двоих других ни слова, пока их в конце концов не растерзали. Об их мужестве впоследствии рассказал нам Давид Зивцон, работавший в то время при СД чернорабочим, а Калман Линкемер сложил в те дни в память о них поэму «Песня о трех героях».　

С тех пор я сделал для себя вывод, ставший жизненным правилом, которого придерживаюсь все оставшиеся годы: никто не вправе судить о человеке, основываясь лишь на его высказываниях, суждениях, или делать определенные и окончательные выводы при его жизни — это никому неведомая человеческая тайна. Внешне слабые в минуты испытаний могут стать героями, а кажущиеся львами, наоборот, могут оказаться трусливыми щенками. Таких примеров я видел в гетто и лагерях немало.　

* * *

В начале октября 1943 года фашисты объявили через совет гетто (юденрат), что всех либавских евреев перевезут в Ригу. До сих пор всякий «переезд» означал для нас уничтожение. Всем стало ясно — пробил наш час, которого следовало ожидать. Фрума Бан самым серьезным образом заявила, что сама позаботится о легкой смерти всего нашего «кибуца», обещала достать сильный яд — она была фармацевтом. В ее тоне не было ничего трагичного, словно речь шла о поисках простого лекарства или продуктов питания.　

В последующие дни она получила у коменданта гетто Кершнера разрешение пойти в город за картофелем. Вообще говоря, это было, конечно, незаконно, но коменданта подкупали, и он смотрел сквозь пальцы на такие вылазки евреев на «арийскую» сторону. Вскоре Фрума Бан благополучно пронесла в гетто небольшой пузырек. Она тотчас опробовала свое смертоносное средство на кошке, которая на наших глазах сдохла после недолгих конвульсий. Теперь Фруме никто не был страшен — пусть гитлеровцы отправляют нас в Ригу, куда угодно…　

8 октября 1943 года, накануне Йом-Кипура, с 4 часов утра всех евреев-либавчан под сильным конвоем погнали из гетто на железнодорожную станцию. Там их уже ожидал товарный состав. Несколько шуцманов перед посадкой в вагоны носились с ведрами, куда заставляли под дулом пистолета складывать часы, кольца и прочие драгоценности. Я уже имел опыт и хорошо понимал намерения бандитов, поэтому вместо сборов в дорогу занимался тем, что безжалостно уничтожал вещи, ломал мебель, бил посуду и пр., — я был абсолютно уверен в том, что мы едем навстречу смерти.　

В пульмановский вагон втиснули человек 40, со скрежетом закрылась дверь, и громко звякнул засов. Снаружи еще　доносились заключительные приказы и рапорты стражников о количестве людей в вагонах. Вскоре стража ушла, шум стих, растворившись в частых гудках паровозов, и, наконец, состав тронулся, унося нас навстречу зловещей неизвестности — большинству предстояло погибнуть в бесконечных селекциях, от голода, мук, болезней и бомбежек, напоить кровью ямы в Риге, Германии, Польше, превратиться в пепел и дым крематориев…　

Почему-то в пути латыши-эсэсовцы, охранники вагона, заподозрили нашего отца в том, что он везет с собой много денег и золота, — якобы за стенкой у буфера они слышали его разговор об этом. На одном полустанке полицаи ворвались к нам в вагон, угрожая отцу отцепить вагон, расстрелять его самого и всех его родственников, если он не отдаст ценности. Не добившись ничего угрозами, бандиты начали обыскивать наши узлы. Ничего они, конечно, не нашли, но зато издевались в течение оставшегося пути, не переставая пугать отца расстрелом на следующей же остановке　

Припадая к щелям в обшивке вагона, мы с тревогой поминутно проверяли, везут ли нас действительно в Ригу или сразу куда-нибудь на расстрел, в газовые камеры, душегубки. Но здравый смысл убеждал, что убить нас могли и в Либаве. Не станут же мастера-палачи стесняться местного населения. После убийства многих тысяч евреев, что им стоило уничтожить еще каких-то несколько сотен!　

Позади оставались знакомые станции, поезд медленно, но неуклонно тащился в рижском направлении. Становилось темно, наступала Судная ночь, пришел Эрев-Йом-Кипур[113]. Люди начали поститься. Мужчины стали в кружок, образуя миньян[114], и стали молиться. Хаим Эйдельман запел Кол-Нидрей[115], заполнив вагон мелодией боли и страданий вечно терзаемого народа, звучавшей в ту ночь как реквием по павшим и живым, идущим на казнь. Из воспаленных глаз струились горькие слезы, вызванные из глубины души возвышенными, неземными словами святой молитвы. Мы словно произносили по себе заупокойный молебен Кадиш. Глубоко за полночь нас привезли в Ригу, в прославившийся уже своей жестокостью, печально знаменитый концлагерь Кайзервальд.　

Рига, 1965–1966 годы

III. Могикане Рижского гетто

Вспоминает Роза Нибург

Еще не открылись засовы вагонов, а снаружи уже доносилась площадная немецкая ругань и разноголосый крик, тонувший в сплошном лае свирепых овчарок. Мы замерли в гробовом молчании, в ожидании чего-то неимоверно страшного, всем существом прислушиваясь к происходящему по