И ты это видел - Давид Зильберман

В наши дни все знают о списке Шиндлера. В будущем мир будет знать столько же о списке Липке.　

Я призываю правительство побудить учащихся школ всей Латвии посетить это место по крайней мере раз за время их школьных лет. Пусть они прибудут сюда и послушают лекцию о Янисе Липке и узнают о его делах и убеждениях. Молодым людям нужен пример. Нет в Европе лучшего примера — образца, чем образ Яниса Липке.　

Когда Латвия страдала под советским режимом, я работал с балтийскими друзьями в изгнании по всему миру за будущую свободу Латвии, Эстонии и Литвы. Я очень ими восхищался, как я восхищался и теми, кто боролся за демократию в самой Латвии.　

Я надеюсь и молюсь, чтобы мои латвийские друзья присоединились к нам, чтобы в сознании миллионов людей имя Яниса Липке трансформировалось в синоним слов «Смелость, Сострадание и Сопротивление злу».　

Ибо, как часто говорил нам Эли Визель[98], лауреат Нобелевской премии мира: «Противоположность любви — это не ненависть. Противоположность любви — это безразличие». Визель прав — если мир будет спасен, то это будет свершено людьми, которым небезразлично человеческое страдание.

ЛИБАВСКИЕ ТЕТРАДИ

I. Трагедия евреев Либавы

Вспоминают Рахиль и Овсей Соркины

Либаву немцы начали бомбить за день до начала войны — 21 июня 1941 года[99]. Никто не понимал, что происходит. Когда рев самолетов стих и немного рассеялся дым от пожарищ, люди увидели, что весь город объят пламенем, а улицы Витола, Юрас и несколько прилегающих к ним превратились в сплошные руины.　

В городе началась паника. На следующее утро, 22 июня, к Либаве уже вплотную подошли немцы. Красная армия поспешно отступала без боев. Почти никому из мирных жителей не удалось эвакуироваться. Успели уехать лишь советские учреждения, руководство партийных и комсомольских организаций. Упорное сопротивление немцам оказали лишь моряки, перебравшиеся на берег после потопления на ближайшем рейде их флота, а также наскоро организованная Рабочая гвардия[100]. Целую неделю шла неравная схватка обреченных защитников города с вооруженной до зубов наступающей немецкой армией. Только 28 июня[101] немецким частям удалось ворваться в Либаву, усеяв трупами подступы к городу.　

На второй день оккупации, ранним утром 29 июня, немцы согнали большую группу евреев и повели всех к сахарной фабрике убирать трупы убитых немцев, гвардейцев-либавчан и «черных чертей», как оккупанты прозвали моряков за беспримерное мужество и за их форму — черные морские бушлаты. Там же на поле фашисты приканчивали раненых и расправлялись со случайно уцелевшими защитниками города — в плен никого не брали. По окончании работ они расстреляли и всю группу евреев — «могильщиков».　

Так оккупанты начали устанавливать в Либаве свой «новый порядок». По радио читались приказы, бесконечные сообщения о «преступлениях жидов-коммунистов и чекистов», антисемитские пасквили. На улицах появились первые «зеленоповязочники»[102] — латышские фашисты, добровольцы «нового порядка».　

Согласно приказу, евреям следовало явиться по месту своей старой работы. По наивности многие подчинились ему, и большинство из них в тот же день были расстреляны. Зеленоповязочники хватали людей прямо на улицах, врывались в дома, расправлялись на месте или уводили на расстрел за город. Такое «неорганизованное» уничтожение длилось примерно до 10 июля. Вероятно, в эти дни немцы предоставили Либаву местным бандитам для грабежа и расправ в награду за их сотрудничество с оккупантами.　

Затем последовал приказ: всем работоспособным евреям ежедневно являться на центральную площадь у пожарного депо для распределения на различные работы. Представители немецких воинских частей приезжали на грузовых машинах и набирали нужных им специалистов или определенное количество людей для неквалифицированной работы. Работавшим тогда выдавали специальное удостоверение-пропуск, так называемый «аусвайс». Этот пропуск давал евреям хоть какую-то временную гарантию выжить, хотя позднее, во время массовых расстрелов, многих забирали на уничтожение и с «аусвайсами».　

С этой поры «зеленоповязочники» стали охотиться на тех, кто не работал и не имел «аусвайса». Их вылавливали по домам и укрытиям, увозили в тюрьму или тут же расстреливали, после чего начинался разнузданный грабеж.　

Поначалу нацисты убивали евреев-мужчин, способных оказать вооруженное сопротивление, затем стали методично уничтожать женщин, стариков, детей. Массовые убийства совершались по определенным дням, приуроченным к каким-либо событиям или датам. Эти массовые расстрелы получили название «акций».　

С 21 по 24 июля, вероятно, по случаю годовщины установления советской власти в Латвии в 1940 году, фашиствующие латыши с одобрения своих немецких хозяев организовали подобную акцию в Либаве. В течение этих четырех дней, оцепив центральную площадь и окрестные улицы, они врывались в дома, хватали евреев и увозили на расстрел. В эти дни было уничтожено свыше тысячи человек, в основном здоровых молодых мужчин, способных оказать сопротивление. Расправиться с остальной затравленной массой — женщинами, детьми и стариками, было уже нетрудно.　

Осенью 1941 года, в день Йом-Кипур, в Либаве произошла так называемая «малая акция», ставшая репетицией «большой» — декабрьской. Началась акция, как всегда, внезапно. Моментально в городе возникла паника. Шуцманы начали ловить на улицах первых попавшихся евреев, даже с «аусвайсами». Все бежали как очумелые, прятались кто где мог.　

В течение часа шуцманы выловили более сотни человек, запихнули в несколько машин и увезли на расправу. Однако после этой акции родственники некоторых арестованных получили от них записки — как доказательство, что их родные якобы живы. В тот день, например, две немки принесли записку жене либавского портного Браумана, в которой тот писал, что он жив и работает на строительстве шоссе. Он просил жену не волноваться, прислать ему халу[103], шерстяные вещи и написать ответ.　

Быть может, еще не успели просохнуть чернила на предсмертном письме Браумана, как пули скосили его вместе с другими, но для несчастных уцелевших такие письма давали основание надеяться, что их родные живы. Затравленные несчастные жертвы уже не способны были здраво мыслить, и письма-записки стали символом жизни — если написал, значит, жив…　

О будущем тотальном уничтожении, как произошло во время «большой акции», никто, конечно, не мог подумать, предсказать или вообразить, что будут убивать без разбора детей, женщин, стариков — поголовно весь народ. Этому не хотели верить даже после 15 декабря, когда с «большой» либавской акции в морозную ночь сбежали несколько голых женщин и в страшном возбуждении, с безумным выражением на лицах, рассказали об ужасных злодеяниях нацистов, убеждая,