И ты это видел - Давид Зильберман

Это был мужественный, крепко сложенный мужчина, лет 40–45, во флотской тужурке и морской кепке. Он пристально посмотрел на меня, вероятно, оценивая, достаточно ли в моем лице «арийских черт», можно ли ехать со мной в городском трамвае или следует «упаковать» в машину, как он это проделывал с другими евреями. (В эти первые минуты знакомства, как я позже узнал, он принял решение использовать меня для подготовки новой базы для беглецов из гетто.) Я полностью доверился ему сразу, всем нутром чувствуя, что этот человек не подведет и не выдаст. Его спокойствие вселяло уверенность и надежду. Жан сказал, что уходить нужно сейчас же. Куда? Это уже было неважно. Я был целиком во власти моего спасителя. Он намекнул, что мы поедем в лес, там, может быть, встретим партизан… Я хотел быть с ним предельно честным и откровенно выложил, что денег у меня нет, даже нечем заплатить за трамвай, и я ничем не смогу его отблагодарить. Жан резко и грубо оборвал меня:　

— Что ты плетешь! Разве я пришел к тебе за деньгами?! Могу уйти!　

Мне стало стыдно, я извинился и постарался его успокоить. Наскоро собравшись, мы вышли на улицу и направились к трамвайному кольцу у станции Засулаукс, недалеко от нашего убежища. В целях конспирации я шел на некотором расстоянии позади Жана. Мы вошли в трамвай, встали на задней площадке, не глядя друг на друга, делая вид, что незнакомы.　

Через пару остановок какой-то мужчина вдруг громко обратился ко мне по-латышски:　

— Здравствуй, Вилли! Как поживаешь? Я давно не видел тебя!　

Жан стоял спокойно, глядя в сторону, ничем не выдавая своего волнения; ведь из-за этой глупой встречи мог случиться провал в самом начале нашего следования.　

Я постарался как можно скорее отделаться от случайного знакомого, которого знал еще до войны. Быть может, он и не подозревал, что я еврей, преследуемый «унтерменш»[94], человек вне закона, подлежащий уничтожению. На следующей остановке мы с Жаном вышли. Вторым трамваем мы добрались до улицы Виенибас гатве за Торнякалнсом и вскоре сели на попутную грузовую машину, следовавшую в елгавском направлении. Машина была битком набита пассажирами, в основном немцами в форме вермахта и СС, вероятно, это были отпускники или возвращающиеся в свои части. Мы примостились в затемненном углу. Перед въездом в центр Елгавы нас остановил немецкий патруль и потребовал, чтобы все вышли из машины для проверки документов. В машине было много народу, все высыпали на дорогу и разбрелись в разные стороны. В плотном　людском потоке мы незаметно протиснулись вперед и в суматохе улизнули от полицаев.　

От Елгавы Жан повел меня пешком в сторону Добеле. Стоял трескучий двадцатиградусный мороз. За четыре месяца, проведенных почти без движения, мои ноги еле передвигались. Через пару километров ходьбы я растер их до кровавых мозолей. Чтобы как-то приободрить меня, Жан с присущими ему юмором и оптимизмом начал рассказывать по дороге историю, как еще в 1918 году солдатом дивизии красных латышских стрелков[95] ходил в атаку босиком в такие же трескучие морозы.　

— Сейчас мы совершаем только прогулку. Разве это мороз?! Нет, это не мороз! — многократно повторял он, утешая меня. — Потерпи еще немного, зато я приведу тебя к целой компании таких же, как ты сам, — из гетто. Там вы будете жить в безопасности: сообща трудиться, питаться вместе, а если понадобится, то и сражаться здесь, в этих местах, или пойдете дальше в лес, к партизанам. Об оружии не беспокойся! Смотри, за кусок шпика у немцев можно достать любой парабеллум или автомат. Только язык держите крепко за зубами и подальше от местных девок. Понял?!　

Мне рисовались приятные картины встречи с боевой коммуной…　

Наконец, уже под вечер мы приплелись к хутору Милтини, недалеко от Добеле. Здесь у хозяев Фрициса Розенталя и Вильгельмины Путрини усилиями Жана был оборудован тайник, где скрывались семь человек. Встретив нас с Жаном, хозяева забеспокоились, стали нервничать — убежище было переполнено, а фашисты могли нагрянуть в любое время с облавой.　

Жан пытался было шутить, стараясь развеять атмосферу скованности, напряжения и страха. Понятно, это мало утешало хозяев, пожалуй, они были возмущены бесцеремонным вторжением Жана с очередным беглецом из Рижского гетто — им трудно было скрывать и тех семерых, которых он привез совсем недавно. Поэтому в Милтини я мог только переночевать. В ту ночь Жан растянулся на нарах потайного подвала вместе　с нами. Мы ни о чем больше не говорили. От усталости и пережитого я тут же провалился в тяжелый сон.　

Наутро хозяин хутора Фрицис Розенталь запряг лошадь, и мы отправились в Добеле. Куда, к кому? Я не имел никакого представления об этом. Раньше Жан говорил, что мы поедем на хутор Межамаки. Не доезжая до центра городка Добеле, Фрицис Розенталь нас высадил, сухо попрощался, и дальше мы пошли пешком.　

— Может, зайдем попьем чайку к старосте волости? — деловито предложил мне Жан, будто я мог иметь какое-то мнение на этот счет, когда любое, даже вскользь брошенное Жаном слово являлось для меня приказом командира. Мы постучали и вошли в богатую избу. Нас встретила средних лет женщина и провела в гостиную к хозяину. Староста Биненфельд любезно поздоровался, ничего не стал расспрашивать и предложил перекусить. Впервые за два с лишним года я сел за стол как полноценный человек — на белоснежной скатерти была разложена на тарелках всякая снедь, показавшаяся мне невиданными яствами.　

Я ждал серьезного разговора, который решил бы мою дальнейшую участь, но дальше общих расспросов о здоровье, самочувствии и замечаний о погоде беседа не шла. Так прошел обед. Когда мы поднялись из-за стола, Жан шепотом напомнил о Межамаки и спросил, безопасно ли привести меня туда, а также и других, и как представиться хозяевам. Вся деловая часть разговора обо мне состояла в сущности из одной-двух фраз, которыми обменялись Жан с Биненфельдом, — вероятно, они уже все согласовали заранее. На вопрос Жана Биненфельд не задумываясь, ответил:　

— Пойдите к Миллерам и скажите им, что вы прячетесь от мобилизации и бомбежек, и ничего больше.　

Так мы и поступили. Придя к хозяевам хутора Межамаки, Жанису Миллеру и его сестрам Лидии и Эльзе, мой спаситель Жан поздоровался просто, словно встретил старых знакомых, и бодро завел разговор о здоровье, морозе, ценах, заработках и пр., будто его случайный визит не имел никаких других целей, как только отогреться и поболтать по-приятельски. Но вскоре он, неожиданно засуетившись, сказал хозяину, что очень спешит и просит разрешения остаться переночевать