И ты это видел - Давид Зильберман

что они сами видели, как бандиты убивали всех либавских евреев, от мала до велика, и клялись, что это все правда. Большинство сочли, что женщины помешаны, и сохранили надежду, что этого не может быть, хотя жестокая правда была слишком очевидна…　

Накануне 15 декабря 1941 года местная латышская пронацистская газета «Курземес вардс»[104] напечатала приказ оккупантов, гласивший, что «ни один еврей под страхом смерти не имеет права 15 декабря покинуть свое жилище и появиться на улице». Распускались слухи, будто этот приказ был связан с прибытием на инспекцию рижского начальства — рейхскомиссара Лозе[105], который, как говорили, доложил уже в Берлин, что город Либава — «юденфрай», т. е. «очищен от евреев». Это объясняло, почему евреи не должны появляться на улицах, мозолить немцам глаза, а должны скрываться по своим щелям. Обреченные попрятались по погребам, сараям, чердакам. Во всем чувствовалось приближение катастрофы, все предвещало зловещую акцию, царила гнетущая атмосфера «дике люфт» — тяжелого воздуха.　

Хотя некоторые евреи и были заранее предупреждены своими латышскими знакомыми и доброжелателями о готовящейся акции, они были бессильны что-либо изменить или предотвратить, лишь немногим удалось на некоторое время где-то укрыться.　

С раннего утра 15 декабря группы шуцманов-айзсаргов с длинными списками ходили из дома в дом, выгоняя поголовно всех евреев на улицы и формируя длинную колонну для убийства. Дети и даже грудные младенцы были поименно скрупулезно внесены в списки наравне со взрослыми, с указанием фамилии, имени, отчества, точной даты и места рождения. Было что-то страшное в этой холодной немецкой пунктуальности, в лаконичном эсэсовском приказе о «переселении всех евреев в трудовой лагерь». Спасением был лишь аусвайс, выданный или подтвержденный в СС — СД, и то по усмотрению полицаев. На всю Либаву таких завизированных аусвайсов было выдано всего 350.　

После нескольких минут, отведенных на сборы, семью бесцеремонно выбрасывали из жилища на улицу в морозную стужу, строиться в длинный черед. Стояли плач и стон, но никто не молил о пощаде. Попадались, однако, и «галантные» убийцы, или «интеллигенты», которые выносили на руках малышей, неспособных самостоятельно передвигаться, или вежливо помогали выйти на крыльцо и на улицу беспомощным старикам и старушкам, чтобы совершить свой последний путь к заранее заготовленным песчаным ямам в Шкеде, на берегу залива[106].　

И вот итог трагедии в цифрах. К приходу немцев в Либаве насчитывалось 10 тысяч евреев. 1 июля 1942 года в гетто вошли 800 человек, войну пережили лишь 100. Погибло 99 % еврейского населения, спасся всего 1 из 100! Таков трагический «рекорд» Либавы среди других оккупированных нацистами крупных городов Восточной Европы.　

Рига, 1965–1966 года

II. «Кибуц»

Вспоминает Овсей Соркин

В первые дни войны во время бомбежек сгорел наш дом, и мы перебрались к нашим старым друзьям Нибургам, жившим в двухэтажном доме на углу улиц Апшу и Рамавас. Кроме нас, к Нибургам перебрались также их родственники, друзья, родственники их друзей и просто знакомые, как это бывает у евреев в годину большой беды. В этом же доме, в соседней квартире за стеной, жили семья Банов — Иосиф и Фрума с двумя детьми, а также родственники Нибургов. Обе эти квартиры стали «обетованным пристанищем» еврейских погорельцев Либавы, основавших «кибуц»[107] — коммуну в тот роковой кровавый 1941 год.　

Мужчины по утрам уходили на площадь. Туда приезжали немецкие машины из различных воинских учреждений и развозили людей на работы. Лишь двое, Лейба Марк и Абраша Нибург, не смели выходить на улицу и прятались в доме, где на случай облавы было сделано потайное место в углу уборной.　

Абраша Нибург, бывший член МОПРа[108], при светской власти видный профсоюзный активист, а в латышское время известный сионист-социалист, как и Лейба Марк из семьи коммунистов, могли стать первыми жертвами разнузданного террора латышских фашистов, получивших в те дни полную возможность свести старые политические счеты.　

В двадцатых числах июля, в первый месяц оккупации, по Либаве прокатилось несколько страшных акций — организованных убийств евреев. В первую очередь нацисты уничтожили многих молодых мужчин, потенциальное ядро борцов Сопротивления.　

21 июля, вечером, только вернувшись с работы, мы, четверо Соркиных, находились в нашей комнате у Нибургов, а к Ванам, где, как назло, в то время на обед собрался почти весь «кибуц»,　ворвались айзсарги и приказали всем мужчинам последовать за ними. Полицаи подошли и к нашим дверям. Мы с тестем едва успели прижаться к косяку, когда айзсарг, распахнув дверь, закрыл нас. Он спросил у моей Рахили: "Те nav neviena?" («Здесь нет никого?»), — и, хлопнув дверью, убрался. А четверых — Нибурга, Марка, Бана и Иммермана — всех мужчин, кто был застигнут врасплох, увели. Болезненный Лейба Марк, никогда не расстававшийся с пальто и шарфом, посмотрел с отчаянием на айзсаргов, в нерешительности помял в руках свой неразлучный шарф, сорвал его с плеча и бросил в сторону — он ясно прочитал в ледяных глазах вооруженных полицаев свою неизбежную смерть.　

На другой день к нам прибежал с безумными глазами, бледный, как полотно, Нохем Бан, брат Иосифа, и принес страшную весть — всех расстреляли. Он жил на третьем этаже и видел, как с наступлением темноты вывозили большую группу евреев, лежащих связанными в открытых машинах головой вниз. Их сопровождали айзсарги, вооруженные винтовками и лопатами. Через некоторое время те же машины ехали обратно, но там сидели лишь айзсарги и лежали вразброс лопаты со следами свежеприлипшей земли. Все было ясно… Потрясенный Нохем Бан всю ночь простоял у окна.　

В тот же день, 22 июля, я случайно немного опоздал к назначенному часу явки на площадь. Подойдя к центру, я увидел, что «зеленоповязочники» хватают без разбора людей из рабочих колонн и затаскивают несчастных в машины. Я попытался убежать, но площадь была оцеплена притаившимися за углами домов айзсаргами. Я начал метаться, перебегать в суматохе от одной группы к другой, пытаясь найти свою, но тут внезапно ко мне подбежал вооруженный верзила-латыш и стал тащить к машине. С силой оттолкнув его, я вырвался и, к счастью, увидел ефрейтера Виммера, подкатившего в тот момент на грузовике за нашей группой. Увидев меня и сориентировавшись в обстановке, Виммер спрыгнул с машины и с криком «Это мой человек!» подбежал к преследовавшему меня полицаю. Он выругался и отогнал его прочь, вдобавок пригрозил кулаком, а мне велел живо залезть в его грузовик.　

Из всей нашей группы, работавшей в Kriegshafen'е[109], тогда спаслись только двое. Второй, как и я, тоже