И ты это видел - Давид Зильберман

* * *

Единственным убежищем на время кровавых акций в Либаве был для работающих там евреев Kriegshafen — Военный порт и городок при морской гавани. Туда эсэсовцы, а шуцманы и подавно, врываться не смели. Причиной тому была то ли грызня между местной верхушкой вермахта и СС-CД, то ли, как полагали, это было просто политикой одного из немногих немцев, не утративших в нацистской истерии человеческого облика, — морского капитана Хофшмидта, начальника гавани, обладавшего тогда большой властью в Либаве.　

Еще летом 1941 года Хофшмидт, по примеру коменданта Либавы Брюкнера, подыскивал себе квалифицированного скорняка, чтобы пошить женскую шубу люкс-класса в подарок своей жене в Германии. Так как мой тесть уже работал скорняком у Брюкнера, либерального немца старой веймарской школы[112], то, чтобы получить побольше «аусвайсов», он отрекомендовал меня капитану Хофшмидту для выполнения этого заказа. Убедив начальство, что нам необходимы помощники, мы добились официального оформления и получили еще три пропуска — для моей жены, тещи и матери Рахили. Так мы набрали пять «аусвайсов», а немцам объяснили, что женщины работают на дому.　

Когда в декабре перед акцией началась паника и стали забирать людей с «аусвайсами», если только они не были выданы　или зарегистрированы в СС, я решил в ту морозную субботу под покровом вечерних сумерек направиться в Военный порт. Там многие матросы знали меня в лицо, и штабс-фельдфебель беспрепятственно пропустил через охрану — «вахе». Я подошел к штабу, остановился неподалеку от входа и стал ждать Хофшмидта. Через некоторое время показался капитан с каким-то флотским офицером. Бросив в мою сторону словно невзначай беглый взгляд, он, ничего не сказав, прошел с посетителем к себе в кабинет. Когда офицер вышел, Хофшмидт подошел ко мне, выразив удивление по поводу столь неожиданного позднего визита, пригласил войти и внимательно выслушал мою взволнованную просьбу о регистрации наших «аусвайсов» в СС.　

Капитан, конечно, отчетливо представлял себе всю серьезность нашего положения — угрозу предстоящей расправы. Взяв мои «аусвайсы», Хофшмидт велел ждать в кабинете и принялся звонить по телефону. Затем, несмотря на темноту и поздний час, он вызвал машину, немедленно поехал в СС с нашими документами и вскоре все устроил.　

Мы пережили большую акцию, просидев несколько дней дома взаперти и по убежищам, не подозревая, что акция уже кончилась и все стихло. Наконец, мы вывели людей из убежищ, надо было жить дальше, каждый день ожидая смерти…　

С самого начала, когда с приходом немцев начались дикие расправы над евреями, я был глубоко убежден, что мы все до единого погибнем. Я бы никогда в те дни не поверил в то, что останусь жить, и потому внутренне перестроил себя: перестал бояться смерти. Я научился дорожить каждым прожитым днем. Мне это тогда очень помогло, быть может, и сохранило жизнь, кто знает… Тогда же я выработал для себя железный принцип и повторял его всем, как лозунг или кредо, что умереть с голоду не легче, чем пасть от пули. Это заставляло нас думать о жизни, презирать смерть, ежедневно бороться за свое существование.　

Неся ответственность за весь наш голодный «кибуц», мы пускались в отчаянные вылазки за продуктами, рискуя каждый раз не возвратиться домой.　

По примеру отважной Фрумы Бан, я, бывало, входил в «арийские» магазины, пристраиваясь к очереди. Чаще всего это кончалось каким-нибудь истеричным скандалом взбесившейся от возмущения «патриотки»:　

— Nestāvēšu ar žīdu vienā rindā! (Не буду стоять с жидом в одной очереди!)　

Как только в магазине подымался такой шум, я поспешно выскальзывал и исчезал.　

Зачастую мы отправлялись без желтых звезд в рыбацкий поселок или за город, рискуя при аресте быть немедленно расстрелянными. Там мы добывали рыбу, хлеб, картофель и другую провизию в обмен на наши скорняжные изделия, табак или шнапс, которые, в свою очередь, выменивали у моряков в гавани за кожаные перчатки, жилеты, ушанки и прочее, сшитые нами из так называемых «отходов».　

С первых же дней войны, после того как несколько наших семей объединились в «кибуц», горе нас всех спаяло, мы жили удивительно дружно. Дети и те не произносили лишнего слова, не жаловались, не ныли. Живя до гетто единой семьей, мы честно делились каждым куском, оставляя лучшее детям. В том же составе сообща мы держались в либавском гетто, и только после депортации в Кайзервальд нас разбросали по разным концлагерям.　

Перед основанием либавского гетто, в начале июня 1942 года, мы пережили еще один удар, поставивший наш «кибуц», как и остальных уцелевших либавчан, на грань катастрофы.　

Это произошло из-за провокации местного латыша-рыбака, обещавшего в обмен на драгоценности переправить в Швецию небольшую группу евреев. Ювелир Шнайдер, агроном-учитель Гликман и врач Барон связались с рыбаком, их довоенным знакомым. Свобода, казалось, была так близка — всего лишь три часа хода на моторной лодке до ближайшего шведского острова.　

Лейб Гликман поделился со мной этим планом и предложил принять участие в побеге. Выслушав его, я попросил ответить только на один вопрос: хочет ли рыбак тоже бежать в Швецию или намерен вернуться?　

— Нет, это сделка. Он потребовал за этот риск много золота и обещал довезти до нейтральных вод, где шведские патрульные суда нас интернируют, а он на лодке поплывет обратно, — с жаром отстаивал свой план Гликман. — Пойми, — говорил он без передышки, — это единственный шанс, мы все равно здесь погибнем, надо попытаться!　

— Это авантюра! — возразил я ему. — Если рыбак не намерен сам бежать в Швецию, а из наших несчастий делает бизнес, то грош цена всей этой затее. Это не операция спасения. Не стройте иллюзий — вас хотят ограбить и ничего больше. Помяните мои слова: вы сами погибнете и погубите других!　

— Ты ничего не понимаешь, Сика, ты стал труслив и пассивен, — с волнением убеждал меня Гликман. — Вы будете здесь сидеть, сложа руки, пока вас всех не перережут, как телят!　

Его нельзя было ни за что переубедить, он был ослеплен своей идеей и непоколебим в своем решении.　

В назначенный день участники побега должны были прийти на берег в 10 вечера, как только сгустятся сумерки. Попрощаться с «кибуцом» пришел восемнадцатилетний Перец Цимблер, живший в нашем доме. Энтузиаст-комсомолец в прошлом, он был на редкость наивен и доверчив. Я отговаривал его как мог, разбивая логичными рассуждениями в пух и прах все их воздушные замки, всю их наивную затею.　

— Я не один, там солидные