И ты это видел - Давид Зильберман

ту сторону вагона. Когда дверь распахнулась и нас стали выгонять на голое, покрытое росой поле, сразу возникла единственная мысль — здесь нас будут расстреливать. Эсэсовцы выволакивали стариков, больных, во всю силу работая нагайками, сапогами, чем попало. Особенно доставалось тем, кто не успел быстро покинуть вагоны, — несчастных нещадно стегали, сгоняя в длинную колонну. Вдруг я увидела, что в воздух полетела коляска с пожилой парализованной женщиной. От удара при падении больная скончалась на месте, издав короткий душераздирающий вопль. Эшелон опустел. Наша колонна, оцепленная охранниками и эсэсовцами с овчарками, тронулась в осеннюю тьму. После недолгой ходьбы по дорожке вдоль полотна нас, наконец, привели к месту назначения — центральному рижскому концлагерю Кайзервальд. По команде мы остановились. Ожидавшие либавскую колонну блоковые[116] старосты разделили нас на небольшие группы и развели на ночь по холодным, грязным и вонючим баракам.　

Наутро, чуть забрезжил свет, бараки содрогнулись от лязгающих металлических ударов — сигнала подъема. Все заключенные быстро высыпали на аппельплатц — площадь перекличек и показательных казней. Было еще непривычно видеть, как «старые» узники на ходу натягивают свои арестантские одежды, шарахаясь в сторону от размахивающих плетками надзирателей. Мы тоже смешались с толпой. Какой-то эсэсовец из охраны взревел: «Ахтунг!» (Внимание!) Шум смолк, все присмирели. Началась перекличка и сортировка — селекция. Бездетным　работоспособным было приказано стать в одну сторону, всем остальным — в другую. Мы с матерью и сестрой оказались отсортированными с группой стариков и детей, предназначенных для прохождения «обработки», т. е. уничтожения. По окончании аппеля подкатили грузовики и нам велели влезть в кузов. Когда машина заполнилась до отказа, на борт поднялась стража, исполнители «грязной работы» и среди них знаменитый убийца Мистер Икс[117], о котором в лагере говорили, что это известный немецкий уголовник-рецидивист, убивший всех своих родственников из-за наследства. Убить человека для него пустяковое дело — это было его ремеслом.　

Машина тронулась. Взорвались криком и плачем разлучаемые родственники. За нашей машиной погналась Рахиль Соркина — в машине сидела ее мать. Она умоляла палачей, чтобы ее взяли на казнь вместе с матерью. Машина прибавила газу, и на миг я увидела, что Соркина, остановившись, рвет на себе волосы, одежду и рыдает…　

Нас повезли загородными закоулками. Женщины с плачем стали просить бандита Мистера Икса пощадить их, а четырехлетняя летняя Авива Ринг по наущению своей матери обняла ноги палача и, целуя сапоги, умоляла, плача навзрыд, не убивать их.　

— Мы ни в чем не виноваты, — клялась и плакала девочка.　

Мистера Икса это забавляло. Он гримасничал и улыбался, как манекен на витрине, обнажая напоказ свои белоснежные зубы-клыки. В машине по соседству со мной сидели две иссохшие старушки — Рита Вольфсон со своей родственницей. Я услышала, как они перешептываются между собой:　

— Где твои вкусные вещи? — они говорили об ампулах с ядом. В пути они отравились.　

Я машинально следила за дорогой, глубоко убежденная, что это последние минуты нашей жизни, и все время повторяла, прижимая к себе дочку Авиву и прощаясь с ней навсегда: «Вот за этим углом машина свернет, и тогда начнется…» Перед глазами вырастали лес, ямы, пулеметы, и вот мы стоим перед глубокими могилами…　

Вдруг машина остановилась. Мы были где-то в черте города. Это нас вконец ошеломило, мы не могли понять, что бы это могло значить.　

— Приехали! Всем вылезать! Быстро! Быстро! — выпалил главный стражник, и охранники тотчас спрыгнули вниз. Как только мы сошли, машина, не переставая тарахтеть мотором, повернула назад. Охрана уехала. Мы остались одни, не в силах поверить, что нас оставляют в живых. К нам немедленно подбежали люди, окружили, кто-то бросился обнимать — это были свои. А мы все еще стояли в оцепенении, пугливо озираясь вокруг, не понимали происходящее.　

— Вас привезли в гетто! Здесь же центр! — видя наше недоумение, пытались нам объяснить наши гостеприимные хозяева — последние уцелевшие обитатели Рижского гетто. Выяснилось, что они уже каким-то образом узнали о нашем эшелоне из Либавы и ждали приезда в гетто машин с либавскими евреями. После недолгих расспросов нас повели в многолюдный дом. Там нам устроили нечто вроде приема, накормили, очевидно, поделившись своими скудными запасами, старались успокоить, приободрить, а затем занялись распределением по квартирам — все это было очень душевно и трогательно.　

Я немного пришла в себя после шока и готовности к смерти. И только сейчас по-настоящему почувствовала пустоту в душе и боль — зачем нас оставили жить? Чтобы убить немного позже? Внутренне я уже совершенно подготовилась к смерти, простилась с Авивой, и почувствовала, что больше не владею собой. Наступило полное безразличие ко всему, полнейшая апатия и пустота… Я не могла отвечать ни на какие вопросы, участвовать в разговорах. Единственно, что хотелось, — плакать и плакать. В последующие дни я старалась не поддаваться депрессии, твердила, что не имею права так вести себя　

— ведь со мною маленькая Авива, старая мама, сестра, друзья, ставшие родными. Нужно держаться. Если нам суждено жить, горе легче пережить сообща… Приходили все новые и новые люди, засыпали вопросами, интересовались судьбой своих либавских родственников, знакомых, друзей. К сожалению, судьба этих людей в большинстве случаев была общей — расстрелы и ров в Шкеде.　

В день нашего прибытия Фруму Бан пришел проведать двоюродный брат ее погибшего мужа, по имени тоже Иосиф Бан. Это был человек кристальной чистоты, редкой доброты и честности. Светлая память о нем для меня священна до гроба. Месяц спустя после нашего прибытия в Ригу он вывез Авиву из гетто и этим спас нас обеих.　

Иосиф Бан был совершенно одинок. В первой, или большой, акции зимой 1941 года в Риге он потерял свою семью — жену, двух взрослых дочерей и тринадцатилетнего сына. Бывший бундовец[118], он был когда-то идейным врагом моего мужа Абраши, принципиально не здоровался с ним, — они, что называется, были «на ножах», а теперь былые довоенные воспоминания, старые наивные идейные распри растрогали его до слез, всколыхнули его израненную душу. Он загорелся мыслью помочь нам спрятать Авиву у надежных людей, а заодно спасти еще нескольких детей.　

Нас распределили на жилье в каком-то небольшом одноэтажном домике, и мы, человек 10 либавчан, направились к своему новому пристанищу. На улицах было безлюдно, пустовало много домов, в беспорядке под открытым небом валялись разные вещи — видно было, что гетто доживает свои последние дни. Все готовились к переселению в лагеря на работы, эсэсовцы могли в любой день ворваться в гетто с облавой. Ситуация для всех была очевидна: гетто — это верная