И ты это видел - Давид Зильберман

закопать трупы. Через пару часов они нагрянули снова. В Добеле они убили еще одного из нашей группы — доктора Шмульяна, который накануне ушел с Биненфельдом погостить у него пару дней, будучи уверенным, что местность уже очищена от гитлеровцев.　

Невозможно передать отчаяние старого Ютера, потерявшего после гибели всей семьи единственного сына. Мы видели за эти годы много горя, слишком много, но стояли потрясенные над телами товарищей, с которыми только что разговаривали и так радовались освобождению…　

Надломленные после всего случившегося, мы вдвоем с Робертом Ютером, совершенно разбитым и осунувшимся, пошли в сторону Литвы. Большую часть пути мы молчали. Что мог я ему сказать в утешение? У Шяуляя мы расстались: он остался в Литве, а я пошел в Даугавпилс. Город лежал в руинах. Я нашел там несколько чудом уцелевших евреев. Встретил я в Даугавпилсе и Гордона с Цесваном, ушедших из Межамаки днем раньше меня.　

Я хорошо знал, зачем пришел сюда, к своим: я должен был мстить. Быстро покончив с формальностями, я записался добровольцем в Красную Армию. Нас сразу отправили на ликвидацию курляндской группировки гитлеровцев. И уже рядовым со своим полком в составе Латышской дивизии я снова прошел по знакомым дорогам через Добеле, мимо Милтини, Решни, Межамаки в глубь Курляндии.　

В боях у Ауце 18 ноября 1944 года, к сожалению, меня ранило осколком в ногу, и я был переправлен в госпиталь в Елгаву, а оттуда — в Ригу. Как только нас привезли в Ригу, я загорелся страстным желанием — во что бы то ни стало повидать Жана Липке. И ночью, когда весь госпиталь спал, я с ногой в гипсе вылез из окна, перемахнул через забор и поковылял на костылях к левому берегу Даугавы на Кипсалу.　

Вот и знакомый дом. Я постучал. Жан проснулся, выглянул в окно и узнал меня. Я радостно стиснул его в своих объятиях. И так, не скрывая слез, мы долго стояли на пороге, ничего не говоря, только плакали. Он стал мне дорог, как самый родной человек. Постепенно я вернулся к жизни. Стоит жить, если есть на земле такие люди, как Жан Липке, пусть их и немного!

Жан Липке и Григорий Аренсбург в доме Липке. 1980 г.

* * *

Юрист Давид Гарбер из Израиля, специализирующийся по документации о нацистских преступниках, в комментарии к этому эпизоду, описанному в рассказе И. Каплана «Оружие в Рижском гетто» в книге «Немые голоса»[93], пишет следующее: «Документально доказано, что шофер-латыш, который вез евреев из гетто якобы в лес к партизанам, на самом деле был агентом гестапо. В рижском архиве Меер Вестерман обнаружил докладную записку, в которой тот сообщал, что прикрепит к радиатору своей машины зеленую ветку — отличительный знак для эсэсовцев, засевших в засаде. Этот факт в свое время также подтвердил Беня Каплан…»　

МЕЖАМАКИ

Вспоминает Вилли Фриш

Осенью 1943 года Рижское гетто было ликвидировано, а немногих евреев, оставшихся в живых после многочисленных облав, селекций и кровавых акций, фашисты начали перемещать в концлагерь Кайзервальд в районе Межапарка. Я понял, что ничего хорошего в Межапарке меня не ждет, и решил во что бы то ни стало скрыться. Но куда податься? В те дни я встретил в гетто Мишу Свердлова, с которым познакомился еще до войны, когда работал в Лимбажи начинающим зубным врачом. Он предложил бежать вместе с ним в его родное селение и искать там убежища у его старых знакомых. Трудно объяснить, почему, но интуитивно я был против этого плана и отказался. Он отправился туда один. Я же стал искать местные рижские связи. Впоследствии я узнал, что Мишу выдали в его родном селе, и он был расстрелян.　

С помощью моей подруги студенческих времен, латышки Эмилии Абеле, мне с товарищем по несчастью Абрашей Давидсоном удалось найти временное пристанище за Даугавой, в конце улицы Калнциема. Нашим убежищем был пустой (на время зимы) большой железобетонный резервуар, предназначенный для поливки сада, квадратной формы, метров четыре-пять в длину и ширину. Возвышался этот резервуар над заброшенной котельной и был прикрыт легкой скатной крышей. Цементный пол мы застелили соломой. Помещение было низким, всего метра полтора в высоту, перемещаться при моем росте можно было, лишь сильно согнувшись. Низкорослый Абраша Давидсон в этом смысле значительно выигрывал. В таком полусогнутом состоянии нам предстояло пробыть долгие месяцы.

Наш хозяин, латыш-садовник, согласился приютить нас за большую плату, которую он получил от Давидсона, так как у меня не было ни денег, ни ценностей. Мы предполагали, что к началу 1944 года нас освободят, но время шло, а наши расчеты не оправдались.　

Наступили холода, ветер дул из щелей крыши и пронизывал до костей, от недоедания я страшно исхудал и вдобавок из-за холодного цемента заболел ревматизмом. Постоянно испытываемый страх быть пойманными и уничтоженными превратил нас в загнанных беспомощных существ. В довершение всего однажды садовник потребовал от меня покинуть убежище, так как наличных, полученных от Давидсона, как он сказал, едва хватает, чтобы расплатиться за содержание его самого. Положение стало для меня безысходным. С отчаянием я думал днями напролет, что бы предпринять, куда бы пойти, где найти кров.　

Ходили слухи, что в Риге живет некий легендарный латыш по имени Жан, который, проявляя чудеса храбрости, спасает узников гетто и концлагерей, вывозит их в деревни и в леса к партизанам.　

Я попросил мою Эмилию узнать об этом Жане и как-то связаться с ним. Наконец, после длительных поисков Эмилия нашла его через заключенных в гетто братьев Дризиных, с которыми она была знакома еще до войны, и сразу направилась на другую сторону Даугавы по указанному адресу. Встретили ее приветливо. Выслушав ее просьбу, Янис Янович Липке (Жан) попросил принести мое фото, чтобы удостовериться, действительно ли, как она говорит, этот Фриш настолько не похож на еврея, что с ним можно даже появиться на улице, не вызвав подозрения. На другой день она отнесла Жану мою фотокарточку. С нее глядел юнец в гимназической форме — моя студенческая довоенная фотография.　

— Черт побери! Разве можно дать такому парню погибнуть! Звери! — потрясая фотографией негодовал Жан. (У меня до сих пор хранится эта фотография как бесценная реликвия). Эмилия поняла, что все будет в порядке. Придя к нам в убежище, она с волнением рассказала мне о встрече, а через несколько дней состоялось мое знакомство с Жаном Липке.　

Он пришел в условленное время — ровно