Лекции о Достоевском - Андрей Николаевич Павленко

Вот слова самого Фёдора Михайловича о социализме (общежитии), написанные в «Записках из Мёртвого дома»:

«Например, я бы никогда не мог представить себе: что страшного и мучительного в том, что я во все десять лет моей каторги ни разу, ни одной минуты не буду один? На работе всегда под конвоем, дома с двумястами товарищей и ни разу, ни разу – один!».

И в самом деле, рассуждать о социализме (общежитии) – это одно, а оказаться в нём – это совсем другое. Но с этого открытия, о котором Достоевский «бы не мог иметь даже приблизительного понятия», и начинается его духовное перерождение.

Впрочем, Достоевский обращает внимание не только на принудительность общежития, но и на другие родовые черты социализма, например, на состав этого общежития:

«Все они собрались сюда не своей волей; все они были друг другу чужие»[265].

И хотя речь идёт о каторжном остроге, но суть социализма – насильственное принуждение к общежитию с чужими людьми – угадывается Достоевским гениально. Фёдор Михайлович схватывает в социализме главное: «социализм – это социальная машина», предназначенная для осуществления операций, устанавливаемых и закладываемых в её устройство оператором. И совершенно неважно, кто выступает в роли этого оператора: изуверская партия большевиков, «вождь народов» или «диктатор». Индивиду в такой машине отводится роль «шестерёнки» или «органного штифтика», и хотя образ последнего самим Достоевским употребляется для изображения зависимости человека от природных законов, он, тем не менее, сам извлечён из устройства большой машины – органного механизма.

Вопрос: Барабан и шары социализма

Социализм раздавливает в человеке главное – его индивидуальность. Постепенно, методом «перетирания индивидов», всё неповторимое и способное – превращается в усреднённое и посредственное. Образно выражаясь, неповторимые «фигуры» индивидов, крутясь в этом барабане социализма, теряют свою неповторимость, становясь «совершенными шарами», без особенностей и отличий.

Но тем самым социализм – и стоящий за ним «оператор» – добиваются главного: любой неповторимый индивид, случайно оказавшийся в «барабане социализма», будет на фоне «совершенных шаров» выглядеть анормальным, вызывающим насмешки и издевательства окружающих. При социализме индивид должен быть «как все». Неудивительно, поэтому, что одно из первых психологических потрясений, с которым столкнулся Достоевский, была именно эта потребность – стать «как все». Он неоднократно и по разным поводам это отмечает в «Записках из Мёртвого дома»:

«Нет, важнее всего этого то, что всякий из новоприбывающих в острог, через два часа по прибытии, становится таким же, как и все другие, становится у себя дома, таким же равноправным хозяином в острожской артели, как и всякий другой. Он всем понятен и сам всех понимает, всем знаком, все считают его за своего. Не то с благородным, с дворянином. Как ни будь он справедлив, добр, умён, его целые годы будут ненавидеть и презирать все, целой массой; его не поймут, а главное – не поверят ему».

А почему, спросим мы, не поймут?! Ответ прост: потому что народу он чужой. Он думает не так, как думает народ, ест не так, как ест народ, наконец, живёт не так, как живёт народ. По признанию самого Фёдора Михайловича, у него ушло на это «сроднение» почти два года.

Однако не только эти качества социализма – понятого как именно общежитие – были обнаружены Достоевским. Он пристально наблюдает за жизненным циклом каторги и приходит к ещё одному неутешительному выводу: сам каторжный труд является наказанием!

«В чём же дело?» – вправе спросить мы, как же одно из достоинств человека – труд – может быть наказанием?! Мне трудно не поддаться восхищению – гений Достоевского и здесь увидел главную причину, из-за которой развалится ровно через 100 лет после его смерти большевистская химера социализма под названием «Союз Советских Социалистических Республик». Но всё по порядку.

Итак, Достоевский делает своё второе наблюдение и, соответственно, предрекает второй порок социализма:

«Самая работа, например, показалась мне вовсе не так тяжёлою, каторжною, и только довольно долго спустя я догадался, что тягость и каторжность этой работы – не столько в трудности и бесправности её, сколько в том, что она принуждённая, обязательная, из-под палки»[266].

Так и есть, машина социализма принуждает человека во всём: – в общежитии с чужими, в труде, в удовлетворении своих потребностей, наконец, даже в личной жизни. Всё в жизни человека находится под принуждением и постоянным контролем. Каторжный острог, поэтому, и есть «маленькая модель социализма». Но ведь в каторжных острогах находились десятки тысяч, а может и сотни тысяч людей, однако увидеть это и понять смог один только Достоевский. Он словно был приуготовлен для этого. Уже в самом конце «Записок из Мёртвого дома» он замечает:

«Помню, что одно только страстное желание воскресения, обновления, новой жизни укрепило меня ждать и надеяться»[267].

Конечно, это и жизненная сила, и сила воли, и, наконец, осознание своего предназначения, с незабываемыми словами великой француженки: «Если не я, то кто?».

Действительно, кто бы смог так глубоко понять всё с ним произошедшее и, одновременно, описать так художественно?!

«Я думал, я решил, я клялся себе, что уже не будет в моей будущей жизни ни тех ошибок, ни тех падений, которые были прежде. Я начертал себе программу всего будущего и положил твёрдо следовать ей. Во мне возродилась слепая вера, что я всё это исполню и могу исполнить…»[268].

Достоевский переродился на каторге.

Итак, Фёдор Михайлович понял, что социализм, которым он и его товарищи увлеклись в 50-е годы, был «мечтой» и «фантазией» западных преобразователей общества – как мы знаем из истории всех фаланстеров (и в Европе, и в США), они все оказались нежизнеспособными, распадаясь сразу после смерти поколения, их создавшего, – которая к России, к русскому миру, русскому быту неприменима. Более того, Достоевский в 28 лет оказался заключён в самый суровый фаланстер из всех возможных – он очутился в остроге, в «Мёртвом доме», по его собственному признанию.

Острог – это место, где человеку вменяется:

1) Принудительное общежитие (человек никогда не остаётся один).

2) Принудительное общежитие с чужими людьми.

3) Принудительный труд из-под палки.

Но, что значит «принудительный»? Это и значит, что сообщество мечтателей, в случае Оуэна и Фурье, или сообщество провинившихся, в случае острога Достоевского, может «общежитствовать», «трудиться» и «удовлетворять свои нужды» не естественно, но только искусственно: во-первых, должна существовать внешняя сила, принуждающая это делать под страхом наказания, а во-вторых, система (фаланстер, острог, лагерь) должна быть