Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

немного. Дескать, любят римляне кровавые зрелища. Норовят стравить друг с другом своих пленников и собираются большими толпами смотреть, как эти бедолаги режутся насмерть.

«Когда кого убьют».

«Когда». Не «если».

— Так их ведь убивают, — заметил Бергей, — на потеху красношеим.

— Кому? — не понял Фламма.

— Римлянам.

— Ну и что. Все умирают. Лучше так, чем до старости на кухне торчать, как старый Сальс.

Бергей вспомнил рабов-поварят в родительском доме. Он никогда не задумывался, довольны ли они своей долей. Сам бы он такой не желал. Но Фламма ведь, похоже, раб с рождения, другой жизни и не знал.

А мальчишка ещё добавил гирьку на весы, что измеряли преимущества бытия гладиаторов:

— И женщин им приводят красивых.

— Тебе рановато о женщинах думать, — фыркнул Бергей.

Фламма надулся. Смотрел, как Бергей куском лепёшки вычищает миску.

— Тебя, наверное, ретиарием сделают.

— Кто такой ретиарий?

— Это рыбак. У него трезубец и сеть. А я, когда вырасту, непременно стану секутором.

— А это кто такой?

— У него щит большой, как у легионера, меч, и шлем красивый. И он с ретиариями дерётся. А ещё лучше мирмиллоном, у него ещё красивше шлем.

— Значит, я стану ретиарием, а ты меня убивать будешь?

Фламма замялся. Не ответил.

Бергей отодвинул миску и подумал, что не представился. Называть своё имя римлянам он не собирался, да те уже дали понять, что им наплевать. Но к этому парнишке он почувствовал симпатию.

— Меня Бергей зовут.

На кухню заглянул стражник.

— Эй, новенький, ты закончил? Пошли.

Он отвёл Бергея обратно в камеру и запер.

От невероятно сытного ужина веки юноши налились свинцом, неудержимо клонило в сон. Он чувствовал, что сил ещё очень мало. Но мышцы почти не болели и кости не ломило, хотя кожа щедро расписана скверного вида кровоподтёками.

Борясь со сном, он обдумывал слова Фламмы.

Гладиаторы бьются насмерть.

И не голыми руками — оружием. Вот это, пожалуй, самое важное.

Эта внезапная перемена, новая напасть, Бергея совсем не напугала. Наоборот, он вновь увидел потерянный путь к спасению для себя и брата.

Из подземелья не было выхода, там его захлестнуло отчаяние, он хотел умереть. Но теперь совсем другое дело. Пусть они будут бить его, истязать. Наплевать. Он вынесет всё ради Дарсы. Эти дураки сами дадут ему в руки оружие.

И тогда он убьёт их всех.

Глава X. Умные книги

Жизнь в провинции куда приятнее, чем в огромных городах. Те, полисы, что в своё время были столицами великих держав, не идут ни в какое сравнение с уютными и зажиточными Филиппами. Взять, к примеру, Эфес, в котором Диоген жил в годы юности. Там вечная толчея, огромные толпы народа снуют по улицам. Среди них полно искателей лёгкой наживы, попросту проходимцев.

Некоторые выдают себя за прорицателей, оракулов никому не известных богов, жрецов неведомых культов. Сочиняют туманные пророчества, которые можно толковать так, что они подходят на все случаи жизни, и потом гребут лопатой деньги с доверчивых простаков.

Хуже иных бед в большом городе — приезжие варвары. Глядят на храмы и статуи, разинув рты, оскорбляют достойных граждан своим видом, дикарской одеждой и нечёсанными бородами. К женщинам относятся без почтения, норовят оскорбить, ибо не знают, как отличить добропорядочную матрону от «волчицы».

Но и жизнь в глухой деревне Диогена не привлекала. Совсем не хотелось оказаться в такой дыре, где тогу надевают только собираясь на похороны соседа. Вокруг сплошь неграмотные пастухи, потому разговоры ведутся лишь о погоде и приплоде скота. А крестьянин, который владеет упряжкой мулов, мнит себя богатым хозяином жизни.

Только Луций успешно доказал сам себе неудобство больших городов, как тут же озадачился вопросом: «А Рим?»

Вот на это он ничего ответить не смог, ибо там не бывал. Но не просто же так, когда говорят «Город», всякому понятно, о каком речь. Видать, столичная жизнь всё же особенная.

Диоген мысленно, а иногда вслух, вёл диалоги сам с собой, называя их риторическим упражнениями. Надеялся отточить мастерство и вскоре поразить слушателей, которые обязательно оценят его таланты. Лучше бы, конечно, разбирать судебные дела, но на огорчение Луция он их доселе не касался никоим образом. Как тут станешь великим оратором? Вот и приходилось придумывать состязания из головы.

Однако, на своё счастье, в библиотеке он нашёл несколько сочинений Цицерона и увлёкся речью в защиту Клуенция. Она была сшита в виде новомодного кодекса в мягком переплёте из козьей кожи. Эта книга второй день лежала на его столе, а на ближней полке за спиной несколько свитков из дела против Верреса.

Афанасий, хозяин инсулы, где он обосновался, весьма воодушевился, оценив лёгкость, с которой Луций согласился на условия оплаты. Однако, всё же немного покривился и покусал губу. Диоген не понял причины сего недовольства, но не стал допытываться. К тому же и домочадцам пекаря, и соседям Софроники он, вроде бы, пришёлся по душе. Все сразу оценили его подвешенный язык и начитанность. С ним было приятно поговорить о том, о сём, он знал и повидал многое. И охотно делился знаниями о вещах, как возвышенных, так и приземлённых. Служба в легионе избавила его от многих иллюзий и наделила немалым опытом в разных сферах, хотя товарищи так до самой отставки Луция и считали его белой вороной.

К своей работе он быстро привык. Даже не ожидал, как резво у него пойдёт торговля книгами. Никто не попрекал его этим занятием. Несколько дней подряд в лавку Софроники люди заходили просто поглазеть на нового управляющего, перекинуться с ним парой слов. Смотрели странно, но он быстро выяснил причину. Не тушевался, обращался доброжелательно и быстро располагал людей к себе. Он даже сумел продать паре таких случайных зевак свитки с собранием скабрезных стихов Валерия Катулла.

У Миррины Луций выяснил, что его предшественник был не таков. Замкнут, рассеян и погружён в свои мысли. Она сказала, что говорить с Метробием было трудно, да и не о чем. А вот с Луцием — другое дело. Диоген с первого дня заметил симпатию девушки к своей персоне.

Утро он начал в хорошем настроении. Первые три дня тщательно запоминал списки того, что имелось в лавке. Это было очень трудным делом, поскольку в процессе он несколько раз начинал читать какую-то книгу и тонул в ней. Так случилось, например, с записками Цезаря о Галльской войне. И если вот только что