Рабская душа России - Дэниэл Ранкур-Лаферрьер

отвечая корреспонденту «Литературной газеты» на вопрос о том, что такое свобода, сказал: «Свобода — это когда тебя посылают к ядреной матери, а ты идешь куда хочешь» [27]. Это определение не столь эксцентрично, как кажется. Оскорбление как бы заставляет своего адресата, если использовать психоаналитический термин, регрессировать, то есть мысленно обратиться к матери, к которой он был привязан ранее, но он от этого отказывается.

Кроме мата в русской культуре имеются другие свидетельства проявления враждебности к матери. Как выяснил Ричард Ко, в русских автобиографиях (например, в «Котике Летаеве» Андрея Белого, «Детстве» Горького) наблюдается тенденция изображать матерей как психологически неустойчивых, склонных к измене [28]. Русская литература, особенно романы Достоевского, полна сюжетов об убийстве матери [29]. Многие русские авторы писали об отсутствии у них каких-либо иллюзий по поводу понятия «мать Россия»: так, Дмитрий Мережковский охарактеризовал Россию «свиньей-матушкой» [30], а Андрей Синявский, жестоко критиковавший советскую Россию за изгнание евреев, писал: «Россия-мать, Россия-сука, ты ответишь и за это очередное, вскормленное тобою и выброшенное потом на помойку с позором дитя!..» [31]. Максимилиан Волошин называл Россию «горькой детоубийцей» за то, как она обходилась с Пушкиным и Достоевским [32]. Александр Солженицын приводит антирусские строки, которые якобы были популярны в первые годы советской власти:

Мы расстреляли толстозадую бабу Россию,

Чтобы по телу ее пришел коммунизм-мессия [33].

И марширующие красноармейцы в знаменитой поэме Александра Блока «Двенадцать» собираются пальнуть в «толстозадую Святую Русь» [34].

Таких примеров можно было бы добавить. Но из приведенных случаев, вероятно, наиболее важно то, что проклинается всегда мать, ибо в России большая часть мужчин всех социальных категорий употребляют матерные ругательства. Более того, они делают это с раннего возраста, когда общение с матерью еще довольно тесное. По данным Семеновой-Тянь-Шанской, крестьянские дети начинали ругаться еще до того, как начинали говорить связные фразы. И это не только не осуждалось, но даже поощрялось в крестьянской семье. Когда мать отказывала ребенку в чем- нибудь, он мог прямо в лицо назвать ее «сукой», а мать после этого еще и хвасталась подругам своим буйным малолетним «атаманом». Если ребенок бил мать по переднику хворостинкой, это вызывало немалое удовольствие старших [35]. Ребенка могли бить за что угодно, но не за ругательства («за скверные слова не били» [36]).

Выражение враждебности к матери нельзя отделять от преклонения перед матерью Россией и русскими матерями в целом, что гораздо более характерно для литературы о русском психическом складе. По крайней мере, можно сказать, что привязанности русских к матери свойственна некоторая двойственность, или амбивалентность. Образ матери может вызывать чувства любви и ненависти, покорности и сопротивления. В ходе индивидуального онтогенеза эта двойственность появляется скорее всего в результате ощущения на раннем этапе формирования личности подавляющего контроля со стороны человека, от которого эта личность зависит полностью.

Именно матрифокальность русских превращает в России женщину в угрозу для мужчины. Бытует целый ряд половиц и поговорок, которые показывают, что в традиционном обществе мужчина чувствовал себя неизбежно связанным и зависимым от жены, хота в то же время фаталистски принимал эту зависимость:

«Жена не сапог [не лапоть], с ноги не скинешь».

«Жена не рукавица, с руки не сбросишь».

«Жена не гусли, на стенку не повесишь».

«Жена не седло, со спины не сымешь» [37].

«Жена не то, жена не это, но самое главное, жена — не мать:

«Жена не мать, не быть ей стать» [38].

Таким образом, жена и мать попадают в одну категорию, где жена — заместительница для еще более требовательной и опасной матери. Используя язык семиотики, можно сказать, что жена для мужчины — это материнская икона [39]. Можно было бы желать бить мать, но в действительности единственное, что допускается, так это избивать иконологический знак матери.

Здесь мы сталкиваемся с явлением, которое знакомо этнологам-психоаналитикам. Поругание матери, побои жены, горькое пьянство и в целом гипермаскулинное поведение повсеместно являются чертами мужчин в матрифокальных культурах [40]. Обращаясь непосредственно к русской культуре, психиатр Генри Дикс говорит, что русские мужчины подавляют в себе «маменькиного сыночка» в пользу грубого, самодовольного «маскулинного» поведения [41].

Традиционный русский патриарх — глава семьи — мог время от времени наносить оскорбления своей жене, вплоть до применения силы (особенно под влиянием алкоголя), но в то же время он постоянно возвращался к покорности и пассивности, которые были характерны для начального периода его отношений с матерью [42]. Жена может вести его по жизни, как будто он и их дети являются ее собственностью. В этом отношении она представляется стороннему наблюдателю «матриархом», женской главой семьи. Но в реальности она порабощена мужем, ибо нести одной и психологическую и физическую нагрузку — тяжелое бремя. Она расплачивается за свой иллюзорный контроль над мужем непосильным трудом, да и сама эта иллюзия рушится каждый раз, когда в ярости он избивает ее или вмешивается в важные семейные решения, или когда она пытается применить власть вне семьи.

Страдающая женщина

Любят русскую мать или ненавидят, поклоняются ей или избивают ее (или то и другое), контролирует ли она мужа или он ее, в любом случае она страдает. Это крайне важно. Русская мать в традиционных представлениях преимущественно страдалица, в то время как отсутствует представление о страдающем отце [43]. Матери жертвуют собой, все терпя, спасая самих себя и остальных своим несчастьем. Иногда, хотя и не всегда, их страдание мазохистское по природе. Иногда это страдание кажется несколько показным, преувеличенным, таким, каким это страдание за детей предполагалось изначально.

Мать Россия сама страдает, как в строках Некрасова:

В минуты унынья, о родина-мать,

Я мыслью вперед улетаю.

Еще суждено тебе много страдать.

Но ты не погибнешь, я знаю [44].

Подобно Некрасову, писатель Александр Солженицын использует в своих романах то, что Ева Томпсон определяет как понятие о «России-жертве» [45]. А в «Докторе Живаго» Бориса Пастернака мать Россия характеризуется как «мученица» [46]. Рядовые русские тоже воспринимают Россию как страдалицу. Дикс пишет в своем психоаналитическом исследовании: «Обращало на себя внимание то, насколько часто опрашиваемые выражали послевоенное положение России в образе умирающей с голоду отвергнутой матери» [47].

Мать Россия страдает настолько глубоко, что нуждается в «спасении», особенно с точки зрения