Рабская душа России - Дэниэл Ранкур-Лаферрьер

удовольствие от дурного обращения с собой. С Другой стороны, как я указывал в начале книги, получение удовольствие не является главным элементом мазохизма. Поэтому я думаю, будет правильно интерпретировать это свидетельство как доказательство существования мазохизма среди крестьянок. Это не означает, что русские крестьянки были мазохистками все время и во всех ситуациях, ибо, по крайней мере, в зависимости от колебаний чрезвычайно двойственного отношения к ней супруга и своих собственных душевных переживаний, проявления мазохизма могли появляться и исчезать.

Рассматривать побои как знак любви — значит нуждаться в любви. Этнографы и антропологи могут возразить, что в замужестве крестьянок любовь играла далеко не первую роль. Даже допустив, что это так (и памятуя, что женщина часто не имела голоса в этом вопросе), ни один этнограф еще не смог показать, что крестьянская женщина не нуждалась в любви. Конечно, в любой хрестоматии русских народных песен будет много лирических песен, исполняемых женщинами. Предположить, что крестьянки не имели эмоциональных потребностей, было бы большим преувеличением. С другой стороны, предположить, что у них не было потребности любить или быть любимыми (которая присуща нормальным мужчинам и женщинам в XX веке на Западе), — значит поставить вопрос о том, что они могли воспринимать оскорбления как некий полновесный заменитель любви, в которой они нуждались.

Мысль о том, что побои могут служить выражением любви, может показаться странной западному человеку, но если мы рассмотрим ее в контексте характерной для России связи насилия и сексуальных отношений, то эта идея покажется не столь странной.

Именно русский пациент Фрейда Сергей Панкеев, больше известный как человек-волк, навел ученого на ныне хорошо известную связь секса и насилия, обозначаемую в психоаналитической литературе термином primal scene — «сцена половой связи между родителями», свидетелем которой становится ребенок или которую он может подразумевать, исходя из каких-то признаков или своего воображения. В целом она воспринимается ребенком как акт насилия со стороны отца [102]. Как сообщает Фрейд, Панкеев в возрасте полутора или двух с половиной лет стал свидетелем половой связи между родителями и ошибочно воспринял то, что происходило, как нечто ужасное для матери. Но в то же время мать не вела себя так, как будто такое обращение ее оскорбляло: «Он говорил,что у него уже начало складываться мнение, будто он является свидетелем акта насилия, но выражение наслаждения, которое он видел на лице своей матери, никак не соответствовало этому, ему пришлось признать, что это было нечто приносящее удовлетворение» {103]. Таким образом, казалось, что мать Панкеева вела себя мазохистично не потому, что она на самом деле получала удовлетворение от секса, а потому, что она с удовольствием принимала то, что человеку-волку казалось насилием, направленным против нее.

Если учесть чрезвычайно стесненные условна типичного русского жилища, трудно не сделать вывод, что сцена полового акта между родителями была банальной ситуацией для каждого крестьянского ребенка, а не только для русского аристократа — пациента Фрейда. В крестьянской избе дети и родители не имели отдельных комнат, более того — они спали все вместе. Вся большая семья обычно спала на «полатях». Обычно они располагались рядом с печью, согревавшей спящих зимой.

Густо заселенные коммунальные квартиры советского периода также способствовали наблюдению сцен полового акта между родителями. И даже вне «коммуналки» жилищные условия способствовали этому. Как утверждает психотерапевт Валерий Максименко, ребенка по традиции держали в родительской спальне до трех лет, в то время как на Западе — до шестимесячного возраста [104].

Жилищные условия в России способствовали сексуализации открытия детьми того, что, как я говорил ранее, у хозяйки есть хозяин. Таким образом, условия, в которых люди спали, приводили к развитию садомазохисткого образа родительской сексуальности.

В одном месте своего исследования Фрейд говорит о Панкееве: «Он понял теперь, что активность тождественна маскулинности, в то время как пассивность — женственности» [105]. Эго не совсем его психоаналитическая идея: она восходит корнями к Аристотелю и другим древним мыслителям [106), ее также можно встретить в русских работах о сексуальности. Так, один из первых советских гинекологов А.В. Немилое в своей известной книге «Биологическая трагедия женщин» утверждал: «В специализации репродуктивного процесса мужчина играл активную роль (так же как активны и подвижны мужская гамета или клетки спермы), в то время как женщине досталась более пассивная роль» [107].

Конечно, это дихотомия имеет в первую очередь биологические основания в том узком смысле, что у мужчины должна произойти эрекция и эякуляция (в то время как женщине даже не обязательно испытывать оргазм). Но, по крайней мере, в русском культурном контексте, сексуальная «активность» мужчины может быть понята гораздо шире, отчасти от открытости для ребенка полового акта между родителями, отчасти от высокого уровня насилия, направленного против женщины. Таким образом, «активность» мужчины ассоциируется с понятиями сексуальности и насилия.

Можно привести много лингвистических примеров, подтверждающих эту ассоциацию. В русском языке существует глагол «трахать» (совершенный вид «трахнуть»), который означает «ударять», «стучать». Это исходное значение глагола недвусмысленно относится к насилию. Но оно также имеет и сленговое значение — «осуществлять половой акт» [ 108]. И совершать его может только мужчина (ср. англ. «Вill banged Jane», but «Jane banged Bill», что неприложимо в сексуальном смысле). Ударить женщину в этом случае является словесным эквивалентом вступления с ней в половую связь.

Русский глагол «ебать» также имеет агрессивный оттенок и в норме не может исходить от женщины [109]. Муж чина делает это с женщиной, но женщина не делает этого с мужчиной. Женщина, произносящая обычное русское ругательство «ёб твою мать», использует мужское выражение, хотя она и женщина, так как буквально это означает: «Я, мужчина, совершил половой акт с твоей матерью».

Эти лингвистические примеры входят в полное согласие с общими культурными установками, в соответствии с которыми побои женщин — нормальное явление. Связь мужской сексуальности с насилием закреплена в русской культуре на многих уровнях. С точки зрения русской женщины, оказавшейся под влиянием этой культуры, очень легко интерпретировать эту связь мазохистично, то есть воспринять ее как призыв к мазохизму. Русская женщина всем своим культурным опытом (включая возможность в детстве стать свидетельницей сцены полового акта между родителями) подготовлена к некоторой доле насилия при встрече с сексуальным взаимодействием или, говоря в общем, жизнью с мужчиной. Если она хочет сексуального взаимодействия с мужчиной (а это, за исключением аутоэротических и лесбиянских наклонностей, с ней происходит), она может чувствовать, что в придачу должна испытать боль. Если она к тому же хочет от мужчины любви (и снова