Рабская душа России - Дэниэл Ранкур-Лаферрьер

занята с ребенком и деваю что-то другое, он сидит, отдыхает, читает. Но мы никогда не пререкаемся по этому поводу. Я все равно сижу с ребенком, поэтому могу выполнять и остальную домашнюю работу...» [160].

С точки зрения западного человека, это суждение выглядит как шутка еврейской мамы. Но это вовсе не шутка. Это точное описание мазохистской позиции русской женщины. Сходное отношение к мужу было выражено женой последователя стахановского движения и 1936 г.:

«Я помогаю своему мужу как могу. Стараюсь быть веселой, не заставлять его беспокоиться о домашних хлопотах. Выполняю большую часть работы по дому сама. В то же время стараюсь помочь ему советом» [161].

В данном случае муж был не тунеядцем, а ударником труда. Если муж приносил себя в жертву государству, то это нисколько не умаляло жертвы, которую приносила мужу жена.

Увеличение доли работающих женщин в советский период не уравновешивалось увеличением вклада мужчин в домашнюю сферу. Социолог Н.Г. Юркевич высказывал свое возмущение таким положением вещей:

«Если бы женщины оставались в семье, для производства того же количества материальных благ мужчинам пришлось бы работать почти в два раза больше. С этой точки зрения можно сказать, что женщины освободили мужчин от половины их тяжелого труда. Почему же некоторые мужчины в свою очередь не хотят взять на себя половину “легкой" женской работы?» [162].

Возможный ответ таков: потому что мужчина не в такой степени мазохист, как женщина. Я уверен, что Юркевич ни в коей мере не предполагал подобного ответа на вопрос, который он ставил как риторический (эта риторичность сопровождалась легкой иронией по отношению к мужчине с его хваленой физической мощью). Но самой возможности меньшей степени мазохизма мужчин в отношении между полами (или его логический эквивалент, больший мазохизм женщины в таких отношениях) никогда не при давалось серьезного значения ни советскими, ни западными учеными.

Охарактеризовать советских русских женщин как мазохисток на том основании, что они по большей части принимали двойную ношу, не значит отрицать то, что и другие факторы играли роль в формировании этой ноши. На экономическом уровне нужно принять во внимание исторически сложившийся недостаток рабочей силы. На идеологическом уровне нужно учесть постоянное прославление женщины, работающей на производстве и одновременно в своем домашнем хозяйстве, что превратило советскую женщину в суперженщину [163]. И конечно, ученые-феминисты указывали на сексистскую психологию мужчин.

Мужское Эго и мужской половой член

Русские женщины всегда понимали, что последствия подрыва мужской власти потенциально вредны. В основном мазохизм русских женщин служит тому, чтобы баловать Эго русского мужчины, а это баловство, в свою очередь, может содействовать проявлению альтруизма у того мужчины, кто является биологическим отцом ее детей. По самым разнообразным причинам, основная масса которых находит объяснение в лежащих в основе всего биолого-дарвинистских предпосылок, нормальная гетеросексуальная женщина не желает быть одинокой матерью [164]. Даже Мэрфи Браун хотела бы иметь хорошего мужчину. Большинство взрослого населения России, как и везде, состоит в браке. При прочих равных условиях мать, которая получает помощь в воспитании своих детей, будет с большим успехом репродуцировать гены, чем та, кто этой помощи не имеет.

Предполагая, что стабильность брака что-то значит для женщины, не удивительно, если она предпринимает шаги, направленные на поддержание этой стабильности. Один из таких шагов — отказ от попыток поставить преграду свободе действий мужа и его независимости (исследование одного ленинградского ученого показало, что мужчины значительно больше ценят свободу действий, нежели женщины [165]). Другой шаг, который может сделать женщина, — это избежать того, чтобы главенствовать. Янкова, анализируя репрезентативную выборку из московских супружеских пар, обнаружила, что женщины главенствовали (то есть принимали ответственные решения и действовали как глава семьи) в 33,3% нестабильных браков, с другой стороны, таковых было всего 7,4% в самых стабильных браках [166]. Она же установила, что 75% супружеских конфликтов случаются в семьях, где жена является лидером [167]. Психолог Валерий Максименко обнаружил, что в «кризисных семьях» в советских городах денежные дела обычно ведет жена [168].

Мужское, а не женское господство считалось нормой, особенно по мнению самих мужчин. Типичный советский мужчина, хотя мог и не быть деспотом, подобным тому, кто возглавлял предреволюционную большую крестьянскую семью, предпочитал считать себя попечителем своей жены и детей. Он мог и не являться им на самом деле, могло иметь место полное равенство супругов или разделение обязанностей в резных сферах деятельности. Но ощущение власти и главенства для него крайне важно [169]. В результате советская женщина оказывалась балансирующей, по выражению Сюсан Аллот, на «канате, связующем собственное достоинство и требования мужского Эго» [170].

Вера Дунхэм в своей очень интересной статье о «мотивах сильной женщины» в русской литературе показала, что литературные произведения советского периода отражают эти же представления:

«Успех женщины не должен угрожать мужскому Эго. Женщина спасла экономику страны во время войны. Тем не менее, ее оружие должно было быть сложено, когда вернулся мужнина. Она не всегда была вынуждена отказываться от престижной для нее работы, но ее позиция должна была стать более покорной. В этом двойственном положении ей было необходимо вдохновлять его, в случае если он проявляет признаки вялости. Он должен был делать то же самое для нее. Но здесь женщина гораздо лучше, чем мужчина, должна была уловить момент, когда надо остановиться. Женщина вынуждена выбирать между продвижением по службе и отказом от карьеры во имя спокойствия брака» [171].

Возьмем ли мы лирику Маргариты Алигер или послевоенную колхозную прозу Григория Медынского, Сергея Воронина и других — всюду жертвы совершались женами. И максимальная жертва, та, на которую муж не способен просто физически, — рождение детей. Дунхэм цитирует слова женщины-агронома, достигшей более высокого положения в жизни, чем ее муж, который находился в ее подчинении по службе из рассказа 1950 г. Ю. Капусто: «Ну же, вперед, помоги мне, соберись. Я нс могу быть начальником всегда и везде. У меня же будут дети» [172].

Советский русский мужчина, который хотел иметь власть в семье, не хотел при этом брать на себя те обязанности по хозяйству, что традиционно выполнялись женщиной. Это происходило не столько из-за непосредственных усилий, которые нужно было приложить, сколько из-за самого значения такого труда в русском культурном контексте.

В России такая домашняя работа, как уборка и приготовление пиши, семиотически насыщена. Она символизирует женственность